– Дай-ка на тебя посмотреть.

Он встал у кровати, провел рукой по волосам и смущенно опустил глаза. Под головой змеи на груди были вытатуированы игральные кости в сине-черных тонах, узкая, потрясающая талия, идеальные гладкие мышцы над бедрами делали его похожим на античную статую.

– Ты похож на куроса.

– На кого?

– Да не важно. Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Повернись. Подними руки и сцепи их на затылке. Да, вот так.

Я подползла к нему по несвежим простыням и принялась гладить его лопатки, такие нежные и как будто бы хрупкие. Ямочки на пояснице покрывал светлый пушок. Наклонив голову, я стала вылизывать его ягодицы, пробуя его на вкус, едва касаясь кончиком языка, впитывая естественный запах его тела до тех пор, пока он тихонько не застонал и не нагнулся, подставляя мне анус. Увидев некоторое количество юношеских прыщиков снизу на ягодицах, я едва не влюбилась в него. Я вылизывала его до тех пор, пока яйца не стали совсем влажными от слюны, потом повернулась, легла на спину и раздвинула половые губы двумя пальцами, глядя ему в глаза.

– Иди сюда!

– Ты этого хочешь?

– Да! Да, хочу!

Он нежно вошел в меня, и мы оба рассмеялись – то ли от травки, то ли оттого, что все происходило так легко и приятно. Некоторое время я заставила его не двигаться, прислушиваясь к пульсации его члена внутри меня, а потом крепко обвила его талию ногами, привлекая к себе, и стала медленно вращать бедрами, подаваясь ему навстречу, раз, два, три, пока он не застонал, и я уже решила, что вот-вот упущу его, но тут он резко приподнял меня, придерживая за щиколотки, и я практически встала на лопатки, а он вошел в меня целиком одним резким движением и продолжал ритмично двигаться, пока я не кончила еще раз и не сказала ему ускорить темп, и мне показалось, что клитор начинается глубоко, у самой шейки матки, а он держал меня так крепко, что двигался только его член, и я кончила так, как притворялась, занимаясь сексом со Шталем, – откинув голову назад и громко крича.

– Куда ты хочешь?

– На грудь, прямо сейчас!

Первый толчок пришелся мне под ребра, а потом я сразу же ощутила, как его горячая сперма стекает по моим соскам. Окунув в нее пальцы, я облизала их, потом провела по липкой груди ладонью и втерла сперму в клитор.

– Вкусняшка!

– Твоя киска просто создана для моего члена!

– Обсудим, когда ты трахнешь меня еще раз!

Надо сказать, так он и сделал.

Венеция – город изысканных наслаждений, но таких выдающихся любовников столь юного возраста у меня там как-то не случалось. К тому времени как я вернулась на площадь Санта-Маргерита, сладкие воспоминания о моем безымянном малыше почти стерли из памяти отвращение, которое я испытывала по отношению к Шталю и самой себе. Почти. Во всей истории сквозило что-то неконтролируемое и бессмысленное, и это ощущение лишь усугубилось во время долгой дороги домой: паром до Барселоны, потом еще один до Генуи, а затем на поезде через всю Италию. Дело в том, что я до сих пор побаивалась паспортного контроля в аэропортах. После Рима я ни разу не летала на обычных рейсах, потому что так вышло, что в Тибре остался труп арт-дилера Кэмерона Фицпатрика, а у меня появилась краденая картина-подделка. После поездки на Ибицу я стала напряженной и раздражительной, пыталась отвлечься подготовкой к новому показу, но продолжала пребывать в дурном расположении духа после неудачной встречи с Ермоловым. Молодая датская художница Лив Ульсен согласилась продать мне все десять картин из серии «Невероятные свертки», и теперь я искала какие-нибудь работы для контраста – или «диалога» – с работами датчанки. В нашей области необходимо учитывать семантический аспект, хотя на данный момент я пребывала в таком состоянии, что меня воротило от всех этих разговоров «за искусство». Занятия, которые обычно успокаивали меня, перестали приносить удовольствие. Я стала какой-то дерганой и беспокойной, хотя только что вернулась. Стала чаще заходить в «Фейсбук», с одной стороны боясь увидеть сообщение от Анджелики Бельвуар, с другой – испытывая совершенно необъяснимое разочарование, когда обнаруживала, что френдлента выглядит, как всегда, скучно. У меня даже было искушение написать ей самой, представившись Элизабет, но надо было умерить свое любопытство и не забывать о том, как опасно привлекать к себе внимание. Ситуация, конечно, меня изрядно подбешивала, но пока я ничего не могла с этим сделать.

Время я воспринимала на тот момент в основном фрагментарно. Темп моей жизни нарастал, я работала все упорнее и упорнее, но почему-то продолжала ощущать какое-то… нетерпение. Как будто чего-то ждала, но сама не знала чего. Единственным, что доставляло мне тогда искреннее удовольствие, были занятия с Машей. Да, она придумала свою жизнь, ну и что? Она заново создала себя, совсем как я, и разве можно винить ее в желании сделать мир более ярким и интересным, чем ее ограниченное существование? Это чувство было мне слишком хорошо знакомо. Я обожала ее рассказы, ее аккуратную черную фигуру в огромном кресле в клубах табачного дыма. У меня никогда не было бабушек и дедушек, но, наверное, я была бы рада иметь такую бабулю, как Маша.

Мы встречались раз в неделю и начинали с мучительного повторения склонения русских существительных, а потом курили и болтали о том о сем. Маше, естественно, нравились сигареты «Собрание» с золотым фильтром, и я обычно покупала ей пачку по дороге на урок. Однажды она с наслаждением уселась в шезлонг с сигаретой и чашкой крепкого чая без молока, и я спросила, знает ли она, кто такой Павел Ермолов.

– Он отвратительный человек! – воскликнула Маша по-английски.

Мы могли бы общаться и на итальянском, но Маша любила практиковаться в английском и изъяснялась на нем вполне понятно, хотя и немного странно выбирала слова. Моя учительница утверждала, что по-английски ее научил говорить некий знаменитый любовник в пятидесятые годы. Иногда он становился английским композитором, иногда – американским писателем. Однажды она обмолвилась, что это был сам Стэнли Кубрик, но быстро сообразила, что с ним вполне могла бы говорить и по-русски.

– А почему?

– Он совершил много ужасных вещей в моей стране. Он и его братия.

– А что такого сделал Ермолов?

– Я точно знаю, что он убийца!

– Правда, что ли? – спросила я по-русски.

– Несколько лет назад в Москве Ермолов захотел построить новый жилой квартал. А жителей старого квартала он просто убивал. Одного за другим. Каждый день люди умирали. И под конец все уже были настолько напуганы, что отдали ему свои квартиры за бесценок.

– Он мне работу предлагал, – задумчиво произнесла я, – а я отказалась.

– Рада слышать! Насильники они все!

Особого внимания на инсинуации Маши я не обратила. Для начала она даже в Москве ни разу не была, а такие жуткие слухи ходят насчет всех богатых русских. Я попробовала еще раз завести разговор на эту тему, но Маша уже пустилась в рассуждения о том, сколько несчастий выпало на долю ее любимого народа. Я с удовольствием слушала ее очень индивидуальную версию европейской истории, время от времени перемежавшуюся шлягерами из ее старого репертуара. Ее голос стал хриплым от времени и сигарет (она с радостью начала курить, как только ушла со сцены), и хотя даже в лучшие годы она смогла стать лишь хористкой в театре «Ла Фениче», мне ее пение казалось просто великолепным.

Однако в тот вечер, вернувшись домой уже ближе к вечеру, я никак не могла выкинуть из головы слова Маши. «Насильники», сказала она, «бандиты». Крепкие эпитеты! Я вспомнила зловещее спокойствие Ермолова, когда он разбирался с проникшей на территорию женщиной, его паучьи пальцы. Я вполне могла себе представить, что он с легкостью избавится от любого, кто встанет у него на пути. Возможно, именно поэтому он показался мне привлекательным, именно поэтому я до сих пор злилась на саму себя из-за того, что не смогла произвести на него впечатление. Но тут в сумочке завибрировал мой личный телефон. Пришло сообщение от Стива – человека, который, сам того не понимая, помог мне открыть свою галерею. После неудачной истории с Джеймсом, которая произошла летом в отеле «Дю-Кап-Эден-Рок», мне обманом удалось проникнуть на яхту Стива и поплавать с ним по Средиземному морю. В обмен на то, что я смогла добыть ему важную информацию из кабинета некоего Михаила Баленски, Стив помог мне открыть счет в швейцарском банке, на который я положила деньги, украденные из бумажника бедняги Джеймса. Всего-то десять штук, но тогда они казались мне целым состоянием. Счет стал крайне полезной штукой. Туда же я перевела деньги от продажи поддельного Стаббса. Благодаря этой картине я сначала потеряла работу в «Британских картинах», а потом начала работать арт-дилером. Время от времени я покупала что-нибудь для коллекции Стива, поэтому решила, что он, наверное, хочет приобрести очередной объект современного искусства, но сообщение в WhatsApp оказалось совсем другого содержания: