Беда не приходит одна. Никогда. Запомните. Потому что в одночасье начинает рушиться все.

Практически у всех, кто меня окружает, всплывают какие-либо проблемы. Близкие люди в запарах и на нервах. А я разрываюсь и не знаю, как успеть помочь всем. Ну ладно, машину я отдала сестре на неопределенный срок в пользование. Для младшей сняла часть накопленных денег и отправила в хорошую лечебницу, раз уж та решила не оставлять ребенка. Накупила матери лекарств и упросила госпитализировать и понаблюдать, потому что ее печень меня не радует. Точнее начинающее желтеть лицо.

Я понимаю, что рано или поздно все мы уйдем. Но я ни в коем разе не побуждаю никого вставать вперед очереди. Зачем лезть? Зачем ускорять процесс? Несмотря на самые порой воистину чудовищные мысли, я все же не смогу оборвать свою жизнь. Да и права не имею. Не я ее себе дала, не я и буду забирать. Тем более что неразрешимого не существует, и все чертовы барьеры лишь у нас в голове. Просто многим, да и мне, что греха таить, не хочется прилагать усилий и упорно добиваться чего-то или кого-то. Куда ведь проще просто опустить руки и плыть по течению.

Беда не приходит одна… Понимаю как никогда значение этих слов, когда в обед мой телефон начинает верещать, и номер звонящего кажется мне почти громом средь ясного неба.

— Кис, Леша в больнице. — То, что Кирилл назвал меня по привычке, означает лишь его нервозность и отчаяние.

— Ч-что? — Заикания за собой не замечала никогда. Но его слова шокируют, и в голове происходят маленькие мини-взрывы. В глазах начинает все плыть. Медленно, но верно. — Что случилось? — Почему губы немеют? Почему руки резко начинают дрожать? Откуда столько страха?

— На объекте случился обвал. Блять, кис… Он в реанимации, подозрение на пробитое легкое и внутреннее кровотечение. Упала какая-то хуева балка и чуть ли не раздавила ногу в кашу. Открытый перелом, что-то-там с коленной чашечкой. Множественные ушибы. Сломанные по левой стороне три или четыре ребра и сильное сотрясение мозга. Я не знаю, что делать. Меня к нему не пускают. Врач говорит, что готовится операционная, и отправляет меня домой, но черта с два я уйду отсюда, пока не узнаю, как он. — Трубка точно вплавилась в кожу, потому что ни руку, ни пальцев, ее держащих, я не чувствую. Рот открыть не могу, губы слиплись, внутри бьющая колоколом мысль, словно огромная неоновая надпись: «Леша на грани жизни и смерти». Леша. На. Грани. ЛЕША!

Оседаю на пол, колотит все тело, холодный пот мерзко скользит по коже. А ответить мне по-прежнему нечего.

— Кис, приезжай, пожалуйста. Ты любишь его, я люблю его, мы должны быть рядом, хотя бы через стены, но рядом.

И не бесит его «кис». В голове только лицо Алексеева старшего, все теплые и значимые моменты, которые я старательно утрамбовывала подальше и старалась вычеркнуть и забыть. Чувственные касания, нежные слова. Растапливающие взгляды и самые ласковые руки. Боже… Леша. Мой Леша сейчас полуживой, еле дышащий и находящийся в реанимации. Да я триста раз попрошу у него прощения, я упаду на колени и буду ползать так до самой старости, только бы все было в порядке. Потому что одно дело жить и знать, что он где-то в паре кварталов живой и здоровый. А понимать, что его может внезапно не стать, будто никогда и не было, и лишь одна надгробная плита станет напоминанием да глаза любимого сына… Боже…

Слезы ручьями стекают. Губы дрожат, я дороги не вижу. Кое-как закрываю квартиру, кое-как звоню Лизе и все быстро, заикаясь, рассказываю. Слыша лишь, как она сразу же говорит, что заберет Илью, и просит звонить ей хоть каждую минуту. И мчусь. Не глядя по сторонам, чуть не попав на светофоре под машину потому, что восприняла желтый за зеленый, я несусь в больницу. И сердце вроде бьется где-то в глотке, а вроде останавливается от каждой страшнейшей и кошмарной мысли.

Разве что-то сейчас может быть настолько важным, чтобы я смогла переключиться и забыть, куда иду и к кому? Разве хоть что-то может быть важнее человека, который причинил так много боли, страданий, но… но я люблю его. Вымученно, болезненно, отказываясь и отрекаясь раз за разом. Но люблю ведь. Не убиваемо оно. Не вырывается изнутри. И если не станет его, тогда как мне жить? Как и зачем? Я же умру с ним рядом, оставшись пустой оболочкой, которая дорастит сына и сама же ляжет в гроб. Как жить без него? Как?

Толкать двери всем телом, спотыкаясь, по лестнице, чтобы, завернув за угол, влететь в Кирилла. Бледного как полотно, со стеклянными глазами, и мне ТАКОЕ в голову приходит, что я чуть ли не падаю кучкой белья к его ногам без чувств.

— Он в операционной. С момента падения прошло немало времени, но он так и не приходил в себя. То ли травма головы сильнее, чем они говорят, то ли внутри все же что-то очень серьезное. Ногу собирают. Ввели уже в наркоз. — Держит меня в руках. Дрожит в такт. Вроде же мужик, чего так колбасит-то? Неважно.

— Сколько операция будет идти? Ты Оле звонил?

— Оля уехала еще две недели назад к родственникам в Грецию. И, судя по всему, надолго. Да и на хуй она тут сдалась?

— Он дорог ей. Она ему. — Тыкаюсь, как котенок, носом в его плечо, где майка пропиталась уже моими тихими слезами. И понимаю, что ничем мы оба, такие одинокие, убитые горем, помочь не можем. И так страшно. И столько паники внутри. Что мне дурно. Голова идет кругом. Спасают — и то очень слабо — сигареты. И мы с Киром таскаемся каждые полчаса по очереди курить, чтобы если что не проворонить врача.