В молчании проходят пять минут. Леша задумчиво крутит в руке мобильный, наблюдает за нами обоими. Хмурится. Как-то растерянно рассматривает сына, очень внимательно, сканирующе. Даже не скрывает своего интереса, скосив глаза на мои руки, вероятно, в поиске обручального кольца. Но не находит его, что никак не отражается на его лице. Сам-то молодец, жениться успел. Недолго горевал.

И какая-то давно забытая злость всплывает. Глубокая, вроде давно закопанная обида. А как оказалось, она с легкостью на поверхность взбирается. Стоило лишь ее первопричине явиться воочию. Вы меня, конечно, извините, но происходящее сейчас и в душе, и вокруг я могу характеризовать лишь одним абсолютно лишенным цензуры словом — пиздец. И по крупицам разбирать каждый оттенок бушующих эмоций — то еще дельце.

Кусок в горло не лезет, хотя желудок протестующе ноет. Но пицца в конечном счете съедена единолично ребенком. На радость ему. Обычно я не разрешаю столько в себя впихивать перед тренировкой. Мороженое после обильного обеда он ест уже менее охотно, размазывая по пиале. Лениво и без особого энтузиазма, попросту растягивая время.

— Хочешь домой? — делаю попытку заговорить с сыном. Выглядит он совсем не желающим отправляться в кружок. И насиловать его я никогда не стану. Увлечение должно приносить удовольствие, а не становиться работой.

— Нет, я обещал тренеру, — твердо говорит, садится ровнее и, отставив чашку, упирается в меня взглядом. Хороший и послушный мальчик. Мой самый-самый любимый, самый дорогой и драгоценный малыш. Вызывает своим поведением мягкую улыбку. Глаза малость пощипывает, как и у всех матерей, смотрящих с любовью на собственное чадо. А Леша все еще наблюдает за этим. Как-то болезненно даже. Или мне просто кажется, и я хочу увидеть то, чего нет.

— Тогда пойдем, — киваю и встаю со своего места. Ноги протестующе отзываются покалыванием в полуонемевших пальцах. Поясница простреливает до самых лопаток острой болью, и я поджимаю губы, на пару секунд прикрыв глаза. Илья, посматривая по сторонам, ждет, прекрасно зная о моих проблемах со здоровьем. Бывший же муженек явно не совсем понимает, что происходит, а я делаю вид, что того попросту рядом нет. Незнакомый человек. Случайный прохожий. Да кто угодно… только бы не вести диалог и отвязаться от него поскорее.

Такой вот компанией в гнетущем молчании и явном неодобрении на лице сына мы идем к его школе искусств. Провожаю до входа, целую в лоб, обещаю через два часа быть тут как штык.

Обычно в это время я мчусь домой, успеваю за отведенный срок приготовить ужин и разобраться с частью заказов. Но сейчас растерянно замираю, чувствую взгляд, прожигающий мне затылок. Не убежать. Никуда не скрыться и найти предлог, чтобы улизнуть, явно не выйдет. Я не трусиха. И не боюсь происходящего, правда. Это расстраивает и шокирует, но страха как такового нет, лишь непонимание, как действовать, как выкрутиться из навалившегося внезапно дерьма.

— Мне нужно приготовить моему сыну ужин, — четко выделяю МОЕМУ и намекаю, что не хочу продолжения недодиалога. — Потому, если ты не против, я пошла домой, иначе ни черта не успею, и ты будешь виноват в том, что он останется голодным.

Недовольно цокает. Причина его покинуть более чем веская. Напрашиваться к нам домой — явно не на руку, хотя… смотря какие цели он преследует.

— Запиши мой номер, завтра созвонимся и встретимся. Днем. — Кивает чему-то своему. И смотрит выжидающе.

— Завтра определенно точно нет.

— Я могу узнать причину? — приподнимает бровь. На удивление не настолько сдержанный, как я привыкла.

— У моего ребенка завтра день рождения.

— У нашего, — зло поправляет, а я фыркаю, но не отрицаю. — Если не завтра, тогда сейчас.

— Мой… наш сын останется голодным, — напоминаю.

— Можем зайти в любой ресторан по пути к вашему дому, и я собственнолично куплю вам еды, — мстительно и твердо парирует.

Крыть нечем. Предлогов больше нет. И чувство вины понемногу просыпается. Не перед ним. А перед Ильей. Малыш рос без отца, и нам периодами было очень сложно. На вопросы, которые он задал всего пару раз: кто мой папа, где он, — ответа не получал. Я просто трусливо молчала, пряча глаза. И вот… проблема может решиться, наконец. Однако я боюсь того, что эта правда, в самом ее неприглядном виде, может что-то разрушить в хрупком мире ребенка. Я не хочу нанести ему травму. И больше всего на свете не могу себе позволить испортить наши отношения. Надорвать крепкую и безумно прочную связь, что образовалась между нами с самого дня его рождения.

— Лина, без ответов я не уйду. Не заставляй меня тащить тебя по судам, хорошим это не закончится ни для кого из нас. Ты не глупая и сама понимаешь, что я отсужу себе часть опеки. И ты не сможешь никак противостоять этому.

Каждое его слово заставляет хмуриться все сильнее. Хочется спросить, а нахрена тебе это? Иди и живи своей счастливой жизнью, забыв о нас, как о страшном сне. Но я проглатываю почти сорвавшиеся слова.

— Что ты хочешь услышать?

— Почему ты не поставила меня в известность о своей беременности?

— Смысл?

— Я его отец.

— Это ничего не меняет. — Качаю головой. — Мы уже были в разводе, когда я узнала, и мчаться к тебе на всех парах было последним, чего я желала. Тем более что не все было безоблачно в тот период. Лишние проблемы и переживания были ни к чему.

— Ты потому переехала?

— Какое это имеет значение? — Недовольство в моем голосе можно измерять столовыми ложками. — Послушай, лучшим выходом из ситуации будет твой сиюминутный уход, а после полное исчезновение с частичной амнезией. Просто сделай вид, что тебя не было в пиццерии, и живи дальше. Нам ничего от тебя не нужно ни сейчас, ни потом.