— Мам, — нервно дергает меня за руку Илья. Ребенок зол, ничего не понимает до конца, но то, что в его смышленую головку пришло подозрение, что что-то здесь нечисто — очевидно.

— Милый, сходи, вымой руки, скоро принесут твою пиццу, хорошо? — Стараюсь придать твердость голосу. Откровенно избавляюсь от сына на несколько минут, чтобы суметь хоть что-то сказать все еще стоящему над душой Леше.

— Я мороженое хочу, — недобро исподлобья стрельнув глазами в сторону отца, произносит. И понимает, что именно сейчас я не откажу. Видит подходящий момент для давления. Умный ребенок. Чертовски умный, и я бы возмутилась в другое время, но сейчас просто лезу за немногочисленными купюрами в кошелек и быстро отдаю. Провожая взглядом его удаляющуюся спину.

— Лина, — такой до боли знакомый, еще более глубокий и, кажется, как дорогое вино, лишь приобретший за годы выдержки новые вкусовые оттенки, потрясающий голос выбивает у меня из груди весь оставшийся воздух. За что? Вот просто за что мне это все? Жили мы себе и жили. Нет же, судьба решила пошутить. Разбить стекло моей реальности на осколки и раскрыть мою личную тайну последнему из людей, которых я бы хотела поставить в известность. За что, боже…

— Я ведь все правильно понял? — Впервые, пожалуй, за все время нашего знакомства с разговором напирает он, став его инициатором, а я как изваяние молчу. Ну а что я должна ответить? Удивиться, что он узнал меня? Или что увидел в нашем сыне себя?

Так вот, ни хрена удивительного. Я не изменилась совершенно за прошедшие почти шесть лет. Разве что внутри, но мы сейчас обсуждаем вопрос внешности. Да и он такой же, как и был, будто прошло всего пару месяцев с момента нашего разрыва.

— Почему? — прищурившись, спрашивает, пытаясь в который раз выбить из меня хоть слово в ответ.

А я лишь пожимаю плечами. Что значит почему? Почему не сказала о сыне? А смысл? Мы закончили на весьма плохой ноте, и бежать к нему с известием о беременности было бы жалко и глупо. Выглядело бы как попытка все вернуть. Как попытка дать нам шанс. А у меня четко выстроились иные приоритеты с первой же минуты после известия. И Леше места там не оказалось. Совсем.

— Ты не имела права скрывать от меня сына. Не имела, черт тебя дери, права. — Слишком редко я видела его по-настоящему взбешенным. Слишком редко он показывал неподдельные, сильные эмоции. Слишком редко. И вот я убеждаюсь в том, что да, он может. Оказывается, способен быть не просто красивой статуей, изредка меняющей выражение лица.

Молчу. Все еще или вопреки всему, но молчу. Смотрю, как к столу подходит официантка и ставит на подносе пиццу. Как разливает, ошибочно решив, что мы все вместе, в три разных стакана прохладный виноградный сок. Расставляет три чистые тарелки с приборами. Вежливо улыбается и удаляется. А я на грани истерики.

Это не может быть правдой. Все происходящее сейчас — вероятно, дурной сон, в котором я застряла, уснув на кухне во время ожидания, когда будет готов миллионный за эти годы корж для торта. Или же я просто прикорнула в машине, пока Илья на тренировке по волейболу.

Такое не должно случиться со мной в реальной жизни. Кто бы там ни был сверху, он не допустит такого издевательства. Правда ведь? Я столько лет выстраивала вокруг себя стену покоя и одиночества. Столько гребаных лет наращивала крепкую прочную броню на разбитом сердце. Долго работала над собой, буквально лепила нового человека. С другими ценностями и целями. Новыми взглядами. Взращивала ответственность. Я смогла переродиться. А тут такое. Шутка. Это может быть просто долбаной шуткой. Это обязано быть просто долбаной шуткой. Только долбаной шуткой. Никак иначе. Я отказываюсь принимать происходящее за реальность. Невозможно. Абсурдно. Нереально.

— Лина, если ты не хочешь, чтобы я начал искать ответы у ребенка, самое время открыть рот.

Угроза. Отрезвляющая. Быстро нахожу глазами сына и понимаю, что время у нас на разговор — это три человека в очереди. Слишком мало, чтобы успеть попытаться замять ситуацию, слишком много наедине со своим призраком прошлого, который взглядом уже распилил меня как минимум напополам.

— Мне нечего тебе сказать, Леша, — выходит куда более нервно, чем хотелось бы. Испуг и шок скрыть не удается. Совершенно. А смотреть на него — худшая из пыток, которую я по максимуму избегаю.

Он уже было открывает рот, но звонящий телефон отвлекает. И я замечаю кольцо на его безымянном пальце. Слышу женский голос в трубке, пусть и не разбираю слов. Чувствую отголоски эмоций где-то на дне замерзшей души. Не люблю его. Не хочу. Не ревную. Но и безразличной до конца быть не могу. Много лет прошло. Слишком много. И все давно убито, похоронено и упущено, но…

Напротив меня усаживается вернувшийся Илья, успевший по пути от кассы закинуть в рот ложку с мороженым, обильно политым его любимым вишневым сиропом и шоколадкой крошкой. Отругать бы, но ситуация аховая. Не до мороженого, мягко говоря.

Ребенок счастлив, что его снова балуют, но переведя глаза на все еще беседующего Лешу, сводит беспокойно брови и отвлекает себя едой. Что он подумал? Что могло прийти ему в голову? Догадается ли пятилетний ребенок, что напротив сидит родной отец?

— Ма, хочешь? — протягивает ложечку с лакомством и не доносит до меня, уронив содержимое на пол.

— Сначала пицца, Ильюш, а потом сладкое, — не став зацикливаться на его промахе, с легкой улыбкой говорю, решив сделать вид, что нас только двое. Выразительно смотрю, показывая, что сейчас не самый лучший момент спорить со мной. И он подчиняется. Вгрызается в кусок и делает вид, что безраздельно занят именно этим процессом и ничем иначе. Весьма убедительно. И если бы я не знала своего ребенка очень хорошо, то не заметила бы легкой нервозности и явно не отпускающей неловкости.