Как и сейчас, если смотреть здраво. Утаила я многое. Повязала грузом тайны постороннего человека. Что же, теперь время разгребать то, что наворотила. Пусть и с наилучшими побуждениями. Кого ебет чужое горечко? Кого колышет, что я там хотела? Главное ведь уязвленная мужская гордость. Ему не сказали, теперь страдайте.

Молчим. Я все еще в кольце рук, зажата в этой тесной ловушке. Стою, задраив глаза, как два люка в подводной лодке, и умоляю всевышнего не дать мне расплакаться от жалости к себе. Ведь как бы там ни было, что старшему, что младшему срать с высокой колокольни на то, что у меня творится внутри. Один обижен, что от него спрятали сына. Второй маниакально преследует цель натянуть меня на собственный член. И потому отирается рядом из года в год, провоцируя и выслуживаясь. Будто я после отплачу телом.

Утопаю в собственных чувствах. Горьких, как полынь, эмоциях. И вот теплые руки по моим щекам, оказывается, слезы стирают. Дала-таки плотина трещину. Предел моего терпения достигнут. Слишком много всего навалилось. Слишком тяжело со всем справляться. Когда одна только давка со всех сторон. А поддержки вполовину меньше. Неравноценность происходящего попросту вышибает из колеи. И как в нее вернуться — я не знаю.

— Конечно, он мой сын. Я даже мысли не допускал. Лин, я перегнул. Но и ты не права, — так тихо, почти шепот. Так глухо. Не одну меня все это кромсает изнутри и рвет на клочья. Знаю. Чувствую. Но что поделать, если кому-то сверху вдруг стало скучно, и он решил разбавить, по его мнению, пресные будни захватывающим экшеном. Возможно, со стороны или на экране это было бы интересно наблюдать. Но жить, словно в драматическом сериале? Это чертовски сложно в первую очередь морально.

— Я знаю, ребенок ждет пирог, — механически, будто выключена мгновенно функция проявлять эмоции. Поднимаю глаза, равнодушно мазнув по его лицу, отталкиваю.

Наблюдаю, как Илья уплетает за обе щеки, смотрит мультик и постоянно дергает отца за руку. Игнорирую зудящие на коже взгляды бывшего мужа. С задумчивым видом… сижу в абсолютной апатии, не думая вообще ни о чем. Вакуум. Так пусто в голове, что мне кажется, я слышу тихий гул.

И мне так нужна передышка. Побыстрее… Просто побыть в тишине и покое. Вдали от всего навалившегося и привычного. Порыться в себе, перебрать каждую струнку души. Настроить на нужный лад. Иначе я скоро в такой дисбаланс впаду, что пиши пропало, и уже точно не смогу себя собрать. А быть в раздрае — непозволительная роскошь, слишком многое от меня зависит.

— Пап, а ты меня любишь? — звучит сбоку.

— Конечно люблю.

Чем-то попахивает. Внимательно смотрю на сына, который хмурится все больше. И вот с чего вдруг?

— А Элю любишь? — продолжает выпытывать ребенок.

— И Элю люблю.

— А тетю Олю?

— И тетю Олю, — кивает, выглядящий ну очень настороженно, Леша. И мне его даже совсем немножко жаль.

— А маму? — А вот это запрещенный вопрос. Только разве пятилетнему это объяснишь?

— Я всех люблю, зайка. — Пять балов за умение вскользь уйти от ответа.

— Но Элю ты любишь больше, ты постоянно к ней возвращаешься. А я хочу, чтобы ты остался.

Вот так проявляется генетическое упрямство, которое начинает играть в подрастающей крови. Приехали…

— Ильюш, папа остается тогда, когда может, — аккуратно влезаю. Обнимаю взобравшегося на мои колени сына. А губки уже подрагивают. Только истерики перед сном и не хватало мне сегодня.

Внимание. Не переключайтесь. Начинается вторая серия.

— А я хочу, чтобы папа оставался чаще. Почему папа всегда уходит? Его и так долго не было. А он все время уходит. Мама, скажи ему. — Встречаюсь взглядом с Алексеевым, вконец ахуевшим не меньше меня. — Мама, — упорствует бескомпромиссное маленькое чудо, не понимающее всей обреченности нашего положения.

— Милый, у папы есть маленькая доченька, и ей он очень нужен.

— Мне тоже нужен. — Крупными каплями стекают слезы. Вытираю кончиками пальцев. Прижимаю к себе сильнее. Вот он, мой страх. Зависимость сына от отца. Все более нарастающая. Одной меня становится мало.

— Ты уже взрослый мальчик, ты многое понимаешь. А она совсем крошка еще, ей нужно немного больше внимания. Но папа вас обоих очень любит, просто он один, а вас двое. Ему сложно. — И мне сложно, хочется добавить. Жесть как сложно успокаивать самого родного человечка и понимать, что не под силу мне что-либо изменить в данный момент.

— А я хочу, чтобы он остался, почему он не может остаться? — нарастающий плач. Требовательные карие глазки.

— Я останусь, — прорезается голос у виновника.

— А потом ты опять поедешь домой. И тебя опять не будет несколько дней. А я хочу, чтобы ты был.

Нос хлюпает, на моих руках влага с его щек. И такая острая боль в сердце, что вздохнуть все сложнее. Где он выход? Где?

— Я буду, когда ты очень-очень скучаешь — звони мне, и я сразу же буду приезжать. Договорились?

Не то. Чувствую, как протестует ребенок у меня на руках. Беспомощно плачет.

— Мама, скажи ему. — А я не знаю, что сказать. Не понимаю, что здесь вообще можно сказать.

— Сыночек, давай я сделаю тебе какао, а потом вы с папой ляжете смотреть сказку, — глажу по волосам. Целую в нахмуренный лоб.

— И он останется и отвезет меня завтра? — Вот почему вопрос задан мне? Кто-нибудь скажет, почему я сейчас сижу и разгребаю все?

— Конечно, отвезу, перестань плакать, все хорошо. Зачем ты расстраиваешься перед сном? — Кажется, отцовский голос действует получше моего сейчас.