— Так-так, — он спокоен и печален. Разочарован. И это разочарование хуже, чем если бы он ударил меня по лицу.

Слезы текли по щекам, но говорить я не смела.

— Почему, Виктория? Это невнимание и неуважение. Хочешь что-то сказать?

— Простите, монсеньор, — еле выдавила я: слова будто примерзли к небу. Оправдываться глупо. Молча дрожала и краснела от стыда.

— Я не люблю начитать сессии с наказания. Поэтому накажу тебя завтра. Десять ударов плети. Ты будешь считать и просить о каждом следующем. А сейчас постарайся загладить свою вину. Ты знаешь, зачем ты пришла ко мне?

— Да, монсеньор, — меня переполняло раскаяние и радость от того, что я точно знаю ответ. И он искренний. — Служить вам, монсеньор!

— Хорошо, Виктория, — мне показалось, что лед в его голосе подтаял. — Начни свое служение ртом.

Он не уходил от меня до самого утра. И даже позволил мне кончить несколько раз. Оставил меня на кровати, заботливо укрыв пледом. Сил на душ не осталось. Но я знала, что служила ему хорошо.

А утром состоялось мое наказание. Это была моя первая серьезная порка. Чистая, испепеляющая разум боль. Но я выдержала. И даже не сбилась со счета.

Глотая соленые слезы с привкусом крови из прокушенной губы, услышала пение ангелов: «Ты молодец, Виктория. Я тобой так горжусь».

Урок я выучила хорошо. Наказывать меня Исповеднику пришлось снова только спустя два месяца. Я опоздала к нему на полчаса. По большому счету моей вины не было — все московские пробки, в которых застрял крошечный автомобильчик, подаренный Исповедником по случаю моего дня рождения. Я успела за месяц научиться его водить, а с получением прав помог Зимин.

На этот раз Исповедник выбрал деревянную лопатку. Это было очень больно. Задница болела почти неделю.

А однажды я умудрилась подхватить простуду. Провалялась в постели с температурой две недели и не смогла выполнять свои обязанности. О моей болезни Исповедник узнал, скорее всего, от Зимина. Тем же вечером он был у меня в квартире с пакетом лекарств. Ухаживал за мной, как за родной дочерью. Растирал, ставил горчичники, поил микстурой от кашля и заботливо укутывал одеялом. Правда сразу же сообщил, что я понесу жестокое наказание за пренебрежение своим здоровьем и за то, что лишила его удовольствий на время болезни.

Так моя задница познакомилась с плетеным кнутом. Этот девайс, как оказалось, был его любимым. И владел он им совершенно виртуозно.

Но Исповедник не так просто носил свое имя. Каждую сессию он заканчивал долгой беседой.

Мы говорили о разных вещах. Он постоянно ставил меня в тупик, перескакивая с темы на тему, задавая вопросы, отвечать на которые было иногда стыдно, иногда больно. Иногда просто невозможно. Но я знала, что не ответить не могу. И даже не потому, что потом буду наказана. А просто потому, что он был моим Исповедником.

Он познакомил меня с собой. Со своим телом, со своей душой. Несмотря на то, что два дня в неделю была его собственностью, его вещью, я стала относиться к себе с уважением. Он заботился обо мне. Радовался каждому моему успеху. Огорчался вместе со мной промахам. Я чувствовала, что ему доставляет удовольствие моя боль, но его печаль была такой искренней. Он был всегда справедлив. Я знала, что и муки и удовольствия мною заслужены.

За то время, что была его нижней, я закончила бухгалтерские курсы, и он устроил мне праздник по случаю получения диплома. Научил кататься на горных лыжах, ездить верхом. Он водил меня в музеи и на выставки. Советовал, какие прочитать книги, какие посмотреть фильмы. А потом мы вместе их обсуждали. Я чувствовала себя родившейся заново. Он меня менял, лепил, ваял, будто скульптор. И ему нравился результат своей работы. От той никчемной, избитой, оттраханной суки не осталось ничего. По крайней мере, так я думала.

Исповедник как-то сказал, что видит во мне потенциал топа. Конечно, спорить я не посмела, но искренне удивилась и не поверила.

Однажды он взял меня с собой на тематическую вечеринку в один закрытый клуб. Я очень волновалась. Специально для меня было куплено вечернее платье, длиной едва доходящее до колен, с открытой спиной, глубокого изумрудного цвета, выгодно подчеркивающее мои темно-рыжие волосы и бледную кожу. И перед самым выходом торжественно надел на меня серебряный ошейник с выгравированными на нем двумя ладонями, сложенными в молитвенном жесте. Знак того, что я — его собственность.

Полутемный зал был заполнен странноватой публикой. Хорошо одетые мужчины, женщины в вечерних нарядах были перемешаны с татуированными бритоголовыми рокерами в косухах и затянутыми в латекс полногрудыми девицами. Исповедник усадил меня за столик в ВИП-зоне. Шоу было красочным, с фейерверками, огненными фонтанами, над сценой парили подвешенные на цепях или веревках полуголые девушки, устрашающего вида мужики в масках эффектно стегали их различными кнутами, плетками и стеками, втыкали иглы, поливали расплавленным воском, мастера бандажа опутывали тела своих жертв изощренной паутиной веревок.