— Ну, Сеня, — Вано похлопал его по плечу, — бутылка коньяка — и весь расчет. Мы обязательно еще выпьем на брудершафт. И совсем скоро. Поскольку мы покидаем ваш славный городок.

— Ну и слава Богу, — неожиданно встрял Гога, который казалось не прислушивался к нашему разговору, — Где вы — там и неприятности.

— Может быть, он все-таки не умрет? — Сенечка заглянул в глаза Вано. Почти как ребенок. Ищущий утешения, пусть даже в неправде, лишь бы успокоиться.

— Все будет нормально, Сеня, — совсем по-отечески улыбнулся Вано беззубым ртом.

Я бы не хотел иметь папочку с такой рожей. Но Сеню, пожалуй, он вполне устраивал. И он в ответ тоже улыбнулся своей детской улыбкой.

— А по мне так пусть подыхает, — рявкнул «гуманный» Гога. — Я вообще сам, своими руками всех поубиваю в этом паршивом городишке. Вот тогда на этом преступления и прекратятся. А я со спокойной душой выйду в отставку.

— Вы чрезвычайно мудры, Гога, — съязвил я.

Вано поспешно отвел шефа милиции в сторону и они стали что-то горячо обсуждать. Мы остались с Сенечкой наедине. И только чтобы не молчать, я невпопад ляпнул.

— У твоей книги будет хороший конец, Сеня?

— Пожалуй… Я очень на это надеюсь, — ответил он, чтобы хоть что-нибудь ответить.

Все же Вано не оставил эту дурацкую идею с музеем. И я, скорее от усталости слепо следуя его указаниям, поплелся за ним. Хотя абсолютно не понимал, что Вано хотел там найти. Мы действовали практически вслепую. И первым делом добились у секретарши Модеста разрешения взять летопись города. Женщина особенно не сопротивлялась, поскольку была страшно напугана еще одним убийством. И даже по собственной воле дала нам в придачу большой бумажный пакет с фотографиями, на которых был запечатлен именитый род графа.

— Оригиналы на стендах, а это — копии, — пояснила она.

Вано машинально вытащил одну фотографию. К нашему удивлению она была порезана. Один за другим мы принялись вытаскивать снимки — и там не оказалось ни одного целого.

— И что это значит, милая? — проворковал Вано.

Секретарша смутилась.

— Я, право, затрудняюсь ответить… Во всяком случае что-либо определенное.

— И тем не менее…

— Я была уверена, что в этом пакете — целые снимки. Хотя в последнее время Модест Демьянович вел себя довольно странно. Он заказал очень много копий таких фотографий.

— Но это не так уж и странно. Это давно уже нужно было сделать. Фотографии имеют особенность теряться и пропадать.

— Да, но… Однажды я случайно застала его за весьма странным занятием. Он аккуратно разрезал фотоснимки. Точнее, вырезал лицо и разрезал его по частям: глаза, нос, рот, подбородок. И из этих разных частей он пытался составить как бы портрет — коллаж… Он словно разгадывал кроссворд. А сам был настолько взволнован и одновременно отрешен от внешнего мира, что не заметил, как я вошла. Когда я окликнула его, он страшно смутился и прикрыл вырезанные фрагменты своего коллажа рукой. А потом тут же их перемешал.

— И как он это объяснил?

— Он как-то странно рассмеялся и сказал, что занимается чудачеством. Поскольку портрет старого графа пропал, он и пытается его воссоздать из этих частей разных фотопортретов.

— Ну, это вполне объяснимо, — успокоил ее Вано.

— Конечно, объяснимо, — замялась она, всем видом показывая, что ей это не так уж и ясно. — Но… Если он пытался воссоздать портрет графа, почему он всегда утверждал, что забыл его лицо?

— Возможно, он просто не хотел никого обнадеживать, — возразил ей Вано.

Было видно, что секретарша не удовлетворена ответом. И мы, чтобы не вступать с ней пререкания, поспешили уйти. И уже на пороге ее мягкий и одновременно решительный голос остановил нас.

— Молодые люди, если вы подозреваете Модеста Демьяновича, то я вам скажу — он ни в чем не виноват! Он был прекрасным человеком и прекрасным учителем! Вы ошибаетесь. Для него человеческая жизнь была превыше всего…

И она гордо повернулась к нам спиной. И только по слегка вздрагивающим плечам мы поняли, что она плачет.

Закрывшись в гостиничном номере, мы вывалили на стол обрезки всех фотографий.

— Ты знаешь, — заметил Вано, вспоминая разговор с секретаршей, — в ее словах, пожалуй, есть смысл. Помнишь, как перед смертью Модест отозвался о графе? Он назвал его идею чудовищной и извращенной. И его слова были вполне искренни. И его признание, что он унаследовал эту идею графа, как-то не увязываются с неприятием ее. Понимаешь? Словно он от души ненавидел эту чудовищную философию, а потом тут же сознавался в том, что способствовал ее дальнейшему распространению. Почему? Может быть, по чье-то указке? Он явно говорил чужими словами. И его речь была довольно не продумана и нелогична.