У причалов мужчина в полотняном костюме выкрикивал в рупор результаты погрузки. Когда мы взялись за лопаты, бригада Зайцева была впереди дяди Петиной на полтонны. Результаты погрузки объявлялись каждый час. Но очередного результата мы не слышали: снова играл духовой оркестр – теперь гопака. Прибежал дядя Петя – он бегал теперь в оба конца.

– Сравнялись, – сказал он.

Михеич ответил:

– Все! Сейчас Зайцев будет икру метать...

Как это Зайцев будет метать икру, нас не интересовало. Мы работали. На кончике Сашкиного носа висела мутная капля пота. Я сам видел, как она упала. Но когда снова взглянул на Сашкин нос, на нем опять висела такая же капля.

– Сашка, перестань растворять соль. Ее не для этого выпаривали.

– Балда, как я могу ее растворять, если с меня течет соль.

– Ничего, это тебе не кнедлики кушать.

– Положим, когда я ем кнедлики, я тоже потею...

Я понял: разозлить Сашку мне не удастся. Жаль. Когда злишься, легче работать. От солнечного света и блеска соли резало глаза. Соль оседала на спине, на плечах, проникала сквозь матерчатый верх туфель. Плечи и спину можно было погладить ладонью и хоть на время унять зуд. А унять зуд в ногах было просто невозможно. И все равно мы не выпускали из рук лопат.

На берегу что-то произошло. К нам донеслось приглушенное расстоянием жиденькое «ура». На мачте баркаса, который грузила наша бригада, взвился красный флаг.

– Шабаш! – сказал Михеич и сел тощим задом в соль.

Я не заметил, откуда появился уже знакомый нам дядька в трусах и соломенной шляпе с оборванными полями. Он стоял и какое-то время молча на нас смотрел.

– Ага! – сказал он и побежал к берегу. Толстые ноги его не сгибались в коленях, а согнутые в локтях руки были прижаты к бокам.

На берегу уже собралась толпа. К причалу бежали с разных концов промысла. Качали дядю Петю. Остальных рабочих его бригады ловили на берегу.

Михеич сказал:

– Дай и я полетаю. – Он отбросил цигарку и встал. Брюки на нем казались пустыми. Он бежал к толпе и кричал: – Братцы, тут я!

К причалу спешил духовой оркестр. Последним бежал барабанщик. Из-за огромного барабана видны были только ноги и голова.

– Володька!

Я оглянулся. Над буртом соли красовалось Витькино лицо, наискось перечеркнутое бинтом.

– Как дела?

– Пока никак. Жди, – ответил я.

Я и Сашка скромно сидели на бортике бассейна и, упоенные делами своих рук, смотрели на берег. Там качали теперь всех подряд. Кого поймают, того и качали. Оркестр играл туш. От причала на моторе отошел баркас, и двое матросов ставили на носу парус. Эти пузатые кораблики ходили вдоль берега до самой Феодосии. Там в течение часа соль из их трюмов перегружалась в железнодорожные вагоны. Мы знали, что к концу пятилетки и на наших промыслах будет построен механизированный причал. Мы все знали о будущем нашего города.

Подошел дядя Петя. И с ним мужчина в полотняном костюме и толстый дядька в трусах и шляпе.

– Где правда? Где? – кричал он. Голос у него оказался неожиданно высоким, скандального тембра.

– Пойми, Зайцев, дело не в ребятах, – сказал мужчина в полотняном костюме. – Рывок новый сделали. Понимаешь, рывок...

Зайцев отстал шага на два и остановился, точно примериваясь боднуть.

– Ры-во-о-ок... Я тебе, Аникин, рвану. Попомни! Я на погрузку всех семерых приведу. Мало будет – бабу заставлю тачку толкать. Я тебе рвану-у!

Зайцев повернулся и побежал своей неуклюжей побежкой. Ходить спокойно он уже, наверно, не мог. Сашка сказал:

– Интересно, дома он тоже бегает?

– Спасибо, Аникин, за почин. И вам, ребята, спасибо.

– За что спасибо, Гаврила Спиридонович? Вроде не на тебя – на государство работаем.

– От имени государства и благодарю.

– Ну раз у тебя такие права есть – благодари, – сказал дядя Петя.

Мужчина в полотняном костюме засмеялся. Он ушел, а дядя Петя перевернул тачку дном вверх и стал выгружать из сумки редиску, лук, яйца, копченую тюльку.

– Для одного человека многовато, – шепотом сказал Сашка.

– Молчи, – также шепотом ответил я.

Рабочие дяди Петиной бригады тоже обедали. Почти у всех было молодое вино. Оно шипело и пенилось в граненых стаканах. Налив стаканы, рабочие поднимали их и говорили:

– За твое здоровье, Андреич!

Дядя Петя отвечал:

– Пейте на здоровье.

Сам он вина не пил, но мы знали: выпивку за порок не считал.

Мы сидели смирно, опустив руки между колен, и смотрели. Дядя Петя зачерпнул из бурта горсть соли и бросил ее между разложенных закусок. Теперь он тоже смотрел на нас. Очень трудно было выдержать его взгляд, но мы выдержали.