— Так надо ли было сбрасывать атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки? — спрашиваю я у американского майора, хотя понимаю, что я слишком многого жду от офицера разведки.

Майор медленно обходит камни с тенями исчезнувших людей и, неожиданно повернувшись, отчеканивает:

— Бомбу создали — ее надо было взрывать, это ясно.

К утру мы приезжаем в Нагасаки. На вокзале нас встречает лейтенант Маккелрой — еще один американский офицер, прикомандированный к нам. Он везет нас через весь город к холму, на вершине которого, за густой зеленью, спрятан маленький домик в японском стиле. Это дом какого-то богатого купца, выселенного американцами перед нашим приездом.

У входа в сад, который заменяет здесь двор, стоит американский часовой с автоматом. Автомобиль останавливается у подъезда. Два американских солдата вносят наши чемоданы, и до завтрака нам предлагают осмотреть наше жилище.

Как и во всех японских домах, поражает полное отсутствие вещей. Пол устлан толстыми циновками, но нам не приходится, как обычно, снимать обувь. Впервые мы ходим по циновкам в пыльных ботинках. Раздвигаем стеклянные стены; они уходят куда-то в сторону, и мы оказываемся в саду. Порой кажется, что нет вообще никакого домика, есть только циновки, разостланные на мягкой траве сада.

Потом мы едем в город, переживший атомный взрыв. Нас везут сперва по уцелевшим улицам. Это почти нетронутые кварталы стареньких домиков, главным образом двухэтажных. В эти утренние часы стены верхних этажей раздвинуты, и мы можем наблюдать жизнь в домах. Почти в каждом доме — магазин с сувенирами, пестрыми шелковыми изделиями, японской посудой, железной утварью. Ресторанов почти не видно, их заменяют уличные харчевни, где за довольно большие деньги можно купить кусочек жареной рыбы и маленькую мисочку супа, в котором плавают лепестки морской травы. На европейский вкус это почти несъедобно, но голодные люди — рикши, грузчики, уличные торговцы, разносчики — толпой стоят у столиков, поставленных на улице и едва прикрытых парусиновым навесом.

Мы в центре взрыва атомной бомбы. Оглядываемся вокруг. Здесь уже тоже возникли маленькие домики, какие мы видели в Хиросиме. В огородах трудятся японки.

Нас везут к трем гигантским корпусам, где когда-то помещалась Медицинская академия. Мы встречаем здесь сторожа Сонода. Он пережил взрыв атомной бомбы, помнит все до мельчайших деталей.

Утром его вызвал надзиратель и приказал вырыть щель вдоль стены второго корпуса академии. До одиннадцати часов Сонода трудился не отдыхая, и он мог уже спрятаться в этой щели, если бы ему угрожала опасность. Правда, для этого пришлось бы чуть-чуть пригнуться, так как щель была глубиной в половину человеческого роста.

В одиннадцать часов пятнадцать минут утра над городом появились три самолета. Они кружили над портом, центром города, над заводами и, как казалось Сонода, над академией и главным образом над ним. Именно поэтому он залез в щель и чуть-чуть пригнулся. На поверхности земли оставалась только его голова. Примерно на четвертой или пятой минуте после появления трех американских самолетов раздался большой взрыв. Звук его не похож был на взрыв обычной бомбы — он напоминал скорее сухой треск. После этого пламя, подобно метеору, ослепило Сонода, и он упал на дно ямы, ничего не видя, ничего не слыша. Когда он поднялся — город был охвачен пламенем. Академия горела. Из огня выскакивали какие-то люди, полуобожженные, многие падали.

Нас подвели к высокому деревянному столбу, на котором была прибита большая доска. Черными буквами на желтом фоне на английском и японском языках было написано: «Над этой точкой взорвалась атомная бомба, и начался атомный век».

Мы стояли перед этой надписью и молчали. Неужели начало нового века, о котором мечтали поколения передовых людей, — здесь, в этой страшной трагедии? Неужели рубежом этого века будет августовский день 1945 года, когда самое великое открытие человеческого разума, оказавшееся в руках обезумевшего цивилизованного варвара, ядовитым, черным грибом выросло над японской землей? Нет, с этим человеческая совесть не может примириться.

— Если за одну минуту можно уничтожить город, — сказал американский офицер, — то нет никакого смысла что-нибудь строить. Никакого смысла! — повторил он убежденно.

— Но когда человек перестанет строить, он перестанет жить.

— Наш генерал говорит, — возразил офицер, — что человек вышел из пещер и вернется в пещеры. С этим ничего не поделаешь. Да, да, так считает наш генерал…

— И вы этому верите?

Молодой американский офицер помолчал, неторопливо закурил сигарету и коротко ответил:

— В нашей семье не было идиотов.

Потом, после долгой паузы, добавил:

— Интересно было бы приехать сюда лет через пятнадцать. Что здесь будет?

— Пожалуй, большие новые города — Хиросима и Нагасаки.

— А эту надпись о начале атомного века высекут на мраморе, — заметил офицер.

— Кто знает, может, ее вообще не будет.

Американец пожал плечами и ничего не ответил.

Мы едем к губернатору префектуры Нагасаки — Сугияма Соодзиро. Он принимает нас в большом кабинете уцелевшего дома префектуры, угощает зеленым чаем. Губернатор рассказывает, что только треть города пострадала от атомной бомбы: сгорели главным образом деревянные японские домики.