Мы словно снова стали чужими, словно вернулись к тому времени, когда я только прибыла сюда. А ведь я только начала думать, что мы поладили. Она не была неподходящим кусочком мозайки, она завершала своим кусочком все.

Мы стояли у ворот безопасности.

– Что ж, - сказала она.

Что ж.

– Передавай привет от меня бабушке и дедушке, - сказала она. И погладила меня по голове. У нее была такая же улыбка, как у мамы, когда она пыталась скрыть грусть. – Они будут рады тебе.

– Спасибо, - сказала я.

– Обращайся, - ответила Диана.

– Нет, - сказала я, глядя ей в глаза. – Спасибо. За все.

Она смотрела на меня, а глаза наполнились слезами. Она меня крепко обняла.

– О, милая, - сказала она, зажмурившись. – Если будет нужно, звони мне, ладно? Даже не думай о часовых поясах.

– Хорошо, - отозвалась я. Она отступила и смотрела на меня блестящими глазами.

– Мама бы тобой гордилась, - сказала она, теперь слезы выступили у меня. – Ей всегда было сложно быть вне родного города. А ты смогла прижиться даже с другим языком.

– Большое дело, - фыркнула я, что означало, что если она не прекратит, я разрыдаюсь посреди аэропорта.

Она, видимо, поняла, ведь закрыла рот и отступила.

– Пока, - выдавила я.

– У тебя всегда будет дом здесь, - сказала она. – Хорошо?

– Ага.

Я развернулась и прошла врата. Ступив в рамку металлоискателя, я оглянулась на Диану, но та затерялась в толпе.

Я поймала свою сумку, проезжающую по ленте, и направилась дальше. Хотелось, чтобы пол подо мной провалился, чтобы я больше ничего не чувствовала.

Я села на кожаное твердое кресло. Гайдзины и японцы сидели вокруг меня, двое из обслуживающего персонала говорили приглушенными голосами. Я смотрела в огромное окно на подъезжающий самолет.

Все казалось сном. А ведь пять месяцев назад я так этого хотела. Вернуться домой.

Но дом теперь был не там, но и не в Японии.

Он был внутри меня.

И рядом с ним.

Потому я должна была уехать. Иначе он сломается.

Я вытащила конверт и прижала его к губам, глядя, как к самолетам тянулись тележки с багажом. Самолеты на земле выглядели неуклюжими, покачиваясь.

Я посмотрела на конверт в руках.

Я была уже почти в самолете. И почти взлетала.

Я развернула конверт и сунула пальцы внутрь, чувствуя согнутый листок. Я вытащила записку, листок белой бумаги, и осторожно развернула.

Я не знала, что он мог написать мне, готовилась к боли от его слов. Но на странице была красной ручкой написано лишь одно слово:

Иттерашай.

Уезжай, но возвращайся невредимой.

Словно я уезжала на каникулы.

Остальную часть страницы занимал рисунок – черно-белая роза, прикованная к листку пятью крестиками, наведенными по несколько раз. Рискованно, но это была лишь ручка, он ведь мог как-то писать в школе и зачеркивать свои наброски.

Роза слабо шевелилась, когда я на нее смотрела: лепестки трепетали на ветерке. Рисунок выглядел почти нормальным. Но он был прекрасным, что-то похожее я видела в глазах Томохиро, когда он смотрел на трясогузок или на сакуру, когда он оживлял их в блокноте. Его взгляд, когда он смотрел на меня.

Слезы катились по моим щекам, собираясь на подбородке и капая на бумагу. Чернила растекались там, где они капали, оставляя пятна на листьях и лепестках.