— Ничего.

— Льюис! Но это же полный абсурд! Ты совершил ужасный, жестокий поступок, и ты находишь в этом удовольствие. И при этом у тебя нет объяснений? Что с тобой происходит?

Вот так было всегда: с ним постоянно происходило что-то не то. Льюис и сам не мог ответить на этот вопрос, но знал, что за этим что-то кроется.

— Почему ты не можешь ладить с людьми? Ты хотя бы понимаешь, насколько трудно уследить за тобой?

Льюис не отвечал, и его молчание только больше злило отца; Джилберт, похоже, был решительно настроен каким-то образом сломить его, но Льюис не понимал, чего он от него хочет. Он сидел, слушал его и был не в состоянии мыслить достаточно ясно, чтобы найти способ угодить отцу.

Когда его наконец отправили наверх к себе, он принялся ходить по своей комнате взад и вперед и не мог остановиться. Он уже не мог вспомнить, как все случилось и почему он сделал то, что сделал; он думал только о том, что отец ненавидит его, и считал, что тот имеет на это право.

Он все ходил по комнате, от окна к двери и обратно, и был не в состоянии остановиться; перед ним поочередно возникали дверь, потом окно, потом опять дверь, и он продолжал преодолевать этот короткий отрезок пути снова и снова.

Он слышал, как его отец и Элис поднялись к себе в комнату, и тишина повисла во всем доме, за исключением его головы. Он остановился и прислушался. Все в нем будто онемело. Он подумал, что было бы лучше, если бы он мог что-то чувствовать. Он царапал себя ногтями по лбу, пытаясь ощутить боль, — иногда это срабатывало, если делать это достаточно сильно, — но теперь царапанье не дало никакого эффекта, хотя на руке он уже ощущал кровь. Затем он вспомнил, что Эд сказал о его матери. Теперь это не выходило у него из головы. Он задыхался. Он вышел из своей комнаты, намереваясь спуститься по лестнице и выбраться из дома.

На лестнице было темно, и ему было странно находиться вне своей комнаты, когда Джилберт и Элис спали. Через открытую дверь гостиной он увидел столик с напитками. Он зашел внутрь и закрыл за собой дверь, чтобы они не смогли увидеть его, если выйдут на площадку лестницы; потом он посмотрел на бутылки и подумал о том, что может в них находиться. Он не мог припомнить, пробовал ли он алкоголь раньше. Возможно, еще ребенком отхлебывал из бокалов взрослых во время каких-то праздников.

Виски было темным на цвет, и ему никогда не нравился его запах, часто исходивший от отца. Поэтому он выбрал джин, и, когда он отпил прямо из бутылки, его горло едва не разорвалось; но этот вкус, горьковатый и сахаристый, был ему знаком, как будто он знал его всегда, и он воспринял его как совершенно нормальный. Он выпил еще немного и посмотрел на стену перед собой, ожидая, когда что-то начнет происходить.

Напиток обжигал его пустой желудок. Сначала появилось ощущение крепости джина во рту, сухое жжение в горле, после чего он почувствовал горячий удар в кровь и в сердце. Этот удар пронзил его насквозь, он казался одновременно опасным и успокаивающим. А потом он подействовал на голову. Мысли замедлились, их отвратительное непрерывное биение ослабло.

Он поднял бутылку, отхлебнул еще немного и улыбнулся. Он понял, что теперь он кое-что нашел. Он знал, что нашел то, что срабатывает.

Декабрь 1952 года.

Когда все разошлись, и пока слуги убирали, а Дики, Клэр и Тамсин обсуждали вечеринку, Кит ходила из комнаты в комнату и собирала всякие мелочи, оставленные гостями. Она нашла принадлежащую Элис Олдридж вечернюю сумочку из красного шелка с губной помадой и сигаретами. Нашла набойку от каблука-шпильки под обеденным столом. Нашла три зажигалки, две из которых были позолоченными, но только одна — с гравировкой. Она слонялась по комнатам, выискивая среди беспорядка сокровища, и думала о вечеринке.

День уже клонился к вечеру, когда она наконец набралась смелости заговорить с Льюисом.

— Что ты делаешь? — спросила Кит; она стояла у стены в холле, упираясь в нее согнутой ногой.

— Ничего.

Ей в течение всего вечера хотелось поговорить с ним, хотя, похоже, кроме нее ни у кого больше такого желания не возникало.

— С Рождеством тебя.

— И тебя тоже.

— Как дела?

— Все в порядке, спасибо.

Казалось, он не очень-то стремился поддержать разговор.

— Где твой отец?

— Он там, с Элис и всеми остальными. А твой где?

— Орет на официантов. Он выйдет через минуту.

Они стояли в том месте, где коридор сворачивал за лестницу и откуда им прекрасно были видны обе комнаты с гостями, обитая сукном дверь, лестница и парадный вход. Здесь было довольно темно, поэтому никто из проходивших мимо не обращал на них внимания.

— Мне уже одиннадцать, — сказала она и почувствовала себя полной дурой, и ей захотелось умереть на месте.