В кабинете душно. Сквозь занавески светит яркое солнце. Окно за решеткой. И я такой же бледный, как арестанты. Еще бы, за эти дни мы все страшно устали. Нам пришлось разобрать сотни «дел» — дел о живых и разных людях.

Большинство из освобожденных были посажены за спекуляцию хлебом, за мелкие кражи у односельчан, а то и за поножовщину в драке. Лишь на крупных делах — кража государственного имущества, ограбление кооператива и прочее — мы останавливались.

В своем селе вор обычно не крадет. Больше того. Если другие знают, что в таком-то селе проживает знаменитый вор, никто там кражи не совершит. А если из молодых по неопытности кто-нибудь хотя бы какую малость украдет, его заставят подбросить.

Как ни странно, а население, где проживает знаменитый вор, чувствует себя спокойно. Воров боялись, уважали, даже заискивали перед ними. Особенно те, у кого есть что украсть. Почти все воры богомольны. Вор боялся попа, а поп остерегался вора. Кто из них хуже — черт ведает. Исповедовались и причащались они исключительно в церкви родного села. В это время вора не тронь. Если кто-либо донесет уряднику — священник ли или мужик, — плохо будет. Месть вора, покаявшегося в своих грехах, будет беспощадной. В любую полночь заиграет красный петух одновременно на избе, амбаре, гумне, мазанке. И сами хозяева могут сгореть вместе со скотом.

Опытные урядники нередко дружили с ворами. Последние делились с ними. Но не с каждым урядником знался вор, а по выбору, если пришелся по душе. Попробуй не возьми добычу, если ты вору понравился. А урядник принял добычу — вор никогда его не предаст становому приставу. Воры — народ нервный, чувствительный. Выпивши, зачастую они много плачут, проклинают свою жизнь. В это время вора не утешай. Изменится настроение, и он бросится в драку.

При допросе вора надо быть с ним вежливым, сердечным.

Приходилось изредка и мне иметь с ними дело. Некоторые милиционеры по неопытности давали следственный материал противоречивый.

Чем крупнее вор, тем, конечно, опытнее. Значит, и подойти к нему надо умеючи. При допросе, как бы между прочим, изучать его лицо, смотреть в глаза, следить за движениями. Задавать вопросы как бы походя, а не в лоб. О семье осторожно расспросить, о хозяйстве, даже об урожае. И еще табаком угостить, чаем.

При допросе никого быть не должно. И самому ничего не писать. Стол должен быть чист. Остерегайся взять на окрик, обругать, пригрозить. Тогда могила. Хоть убей, будет молчать. И все старанье пропало.

Увар сидит против меня и как бы гадает, что я за человек. В политике он ничего не смыслит, но в контрреволюцию не пойдет. Ему сейчас все равно, какая власть. Правда, он знает, что ему дан надел земли по едокам, как и всем, и что эту землю большевистская власть разрешила отнять у помещика Сабуренкова. Очень возможно, что Увар поэтому и перестал красть. Не у кого воровать.

Вообще-то воров стало как бы меньше. Исчезает это племя, но еще не исчезло совсем.

— Давно сидишь, Увар Семенович?

— Полгода.

— Это много или мало?

— При царизме сидел и дольше.

— За что же тебя при Советской власти посадили?

— По привычке, что я вор.

— Кто посадил?

— Ваш начальник милиции Жильцев.

— Жильцев? — удивился я. — Почему же наш? Мы большевики, а он — левый эсер.

— Один черт. Вместе вы работаете.

— Работали, — сказал я, — теперь без него обходимся.

— Отставку, что ль, дали?

— По характеру не сошлись.

Увар вопросительно смотрит на меня. Я подаю ему портсигар.

— Кури, Увар Семенович. Своей набивки.

Он взял папиросу. Мы закурили.

— А ведь старик ты, дядя Увар. Гляди, седой стал. Дома-то небось жена, дети… Говорят — хлеба хорошие уродились. Как теперь Авдотья твоя справляется? Ведь старший-то сын твой Арсентий воюет против чехословаков. Говорят, здорово бьется. Гляди, офицером красным будет. Силен, весь в тебя. А дочь твоя Наташа — красавица. Вся в мать. Жена-то у тебя, слышь, красивая была. Да и сам ты недурен. Силы в тебе много еще, Увар Семенович. О-ох, много!

Опять смотрит на меня Увар. А о его семье мне рассказал Коля Боков. Он ездил в ихнее село по пробному замолоту. Ему я и поручил разузнать все об Уваре Назарове.

— Откуда ты знаешь про мою семейству?

— Эка невидаль не знать.

Подумав, я, глядя в сторону, как бы внезапно спросил.

— А хочешь домой вернуться?

Он встал, быстро замял папиросу. Сердито огрызнулся. Я этому не удивился и не обиделся.

— Зачем смеешься, сосунок? Мне пятьдесят пять. А тебе?

— В племянники гожусь. Твоему Арсентию одногодок. Я, вот видишь, — указываю на забинтованную руку, — отвоевался. За веру, царя и отечество. Только отечество у нас было в ту пору чужое, а Арсентий воюет за свое, за Советское отечество.