— Мы сегодня соберем всех, у кого был замолот, и пригласим учительниц, — сказал Никишин.

— Товарищ Никишин, а что, если вызвать сюда к вечеру председателей комбедов из Тележкина, Митрофанова и Ширяева? — сказал Михалкин. — Ваш опыт будет для них инструкцией.

— Правильно, — подтвердил Никишин. — Могут прибыть и председатели волисполкомов. Это теперь самое важное дело. Я им позвоню.

До захода солнца была пропущена для замолота рожь половины общества. Завтра будут замолачивать у остального населения.

Почти стемнело. На току шла уборка.

Мужики не расходились по домам. Им было интересно, сколько же покажет замолот и как будет производиться подсчет. Ждали, что скажет Никишин. Наконец Никишин объявил:

— Хотя по вашему обществу замолот окончится только завтра, сегодня, кто желает узнать результат, пусть придет в школу. Можно идти хоть сейчас. К нам приедут из Тележкина, Митрофанова и Ширяева брать с нас пример.

Это польстило мужикам и бабам. Как же, Барсаевка покажет пример. Значит, они молодцы, опередили. И комиссия из уезда приехала к ним первым. И вот идет молотьба на конных молотилках, а не цепами.

Иные уже говорили, что хорошо бы на этих машинах артельно произвести всю молотьбу.

Переговариваясь, шел народ в школу.

Проходим мимо церкви. Огромная колокольня, видимая на большое расстояние со всех сторон. Внизу протекает река, окаймленная ивами и ветлами. Не в пример избам, церковь окружена кустами сирени, липой, березками, а по углам соснами. Вот ведь кто-то позаботился все же обсадить церковь деревьями, а мужики редко кто воткнет ветловый кол перед домом.

Народ остановился возле школы на луговине. Многие улеглись, тут же и зачадили.

Мы с Михалкиным прошли к директору в комнату. Там три учительницы. Одна пожилая, седая, с глубокими морщинами на лице. Видимо, много она потрудилась в школе. Вторая из учительниц ее дочь, третья — дочь попа.

Разговор мой с ними клеился плохо. У Михалкина с директором дело шло лучше. Мне хотелось присоединиться к ним, но неудобно оставить учительниц. Ведь к ним редко кто приезжает из уездного отдела народного образования. Разве заглянет инструктор. Повернется и уедет.

Но разговор нашелся. И как раз по линии моего внешкольного дела. С осени решено начать ликвидацию неграмотности. Об этом извещены все школы. Циркуляр был от нас и копии от губвнешколпода. Эта нагрузка не всем учителям нравилась. В волостных советах кончились запасы бумаги. Писали отношения и справки зачастую на березовой, липовой коре.

— По старым азбукам учите, — говорю я учительницам. — Пока новых не напечатали. А писать на школьной доске. Может быть, сохранились где-нибудь грифельные доски.

Неохотно записывались в школы ликбеза пожилые женщины. Неграмотных мужчин было гораздо меньше.

Зато с большой охотой записывались солдатки и девки в возрасте невест. Это понятно. Не скоро допросишься кого-либо написать на фронт письмо мужу или жениху. А тут как-нибудь, пусть коряво, а напишет несколько нескладных слов сама.

Мы постановили начать занятия с октября, но в некоторых селах начали учиться раньше. Так сильна была жажда одолеть таинственную грамоту.

В Барсаевке тоже происходили вечерние занятия, а по воскресеньям и с утра.

Не глохла жизнь в деревне во время войны. Наоборот, громкие читки в школах и избах, как и школы ликбеза, становились все шире. И не только учительство занималось с неграмотными, а были привлечены все грамотные. Часто сын или дочь учили мать, отца, брат — сестру, да соседей кстати прихватывали.

Я объяснил учительницам, в чем будет заключаться их помощь комитету бедноты.

Пришли остальные мужики, с ними Никишин и счетовод. В школу принесли стол, скамьи. В это время подъехали три подводы: из Тележкина, Митрофанова и Ширяева.

— Товарищи! — начал Никишин. — По всей стране и по нашей местности сейчас производится пробный замолот ржи. Почему? А потому, чтобы весь новый урожай взять на учет. Заранее выявить излишки и сдать их для голодающих рабочих, для нашей Красной Армии. Сдать по твердой, а не по спекулятивной цене. Вы зададите вопросы: а будет ли соль, керосин, мануфактура? Ответ один. Что будет, то будет. Но время у нас тяжелое. Дело стоит так, что не о соли и керосине идет речь, а о спасении страны от врагов, о защите Советской власти, которая дала нам землю. Нет теперь ни помещика Подлайчикова, ни графа Шереметьева, ни Чернышева.

Мужики слушали речь Никишина настороженно. Ничего в ней оспорить нельзя. О товарах тоже знают. Редкий не был на железной дороге. Видели, что там творится. Никишин предложил секретарю комбеда прочесть список по замолоту. Не у всех домохозяев, а на выборку. Зажгли лампу, и при наступившей тишине секретарь Василий Поликарпов начал читать список.

— Ловко подсчитано, — удивился кто-то.

— В среднем десятина дает шестьдесят пудов, — объявил Василий. — А теперь возьмем, к примеру, подсчет у некоторых отдельных хозяев — сколько кому останется на расходы и сколько придется продать государству. Минеев Иван тут?