— Послушайте, товарищ Белозеров, вас самого надо обсуждать! У вас совершенно извращенные понятия о наших задачах.

— Обсуждайте. Я, товарищ Петров, не из пугливых. За дела и за слова свои перед кем хочешь отвечу.

— И ответите, не беспокойтесь! — Петров поднял короткий палец. — Ответите. А теперь, поскольку голоса разделились поровну, я думаю, вы разрешите мне принять участие в голосовании.

Рымарев понял, что настал момент исправить свою ошибку.

— Я не «за», я воздерживаюсь, — быстро сказал он.

— Вот как! Уж вам-то, Павел Александрович, бывшему работнику района, такая позиция вовсе непростительна. Хорошо, товарищи… Этот разговор мы продолжим на бюро райкома партии.

Даже не пообедав, Петров уехал в район. Рымарев каждый день ждал вызова на бюро, по прошел месяц, другой, а его не было, и Павел Александрович понял, что Петров по каким-то причинам решил замять это дело.

После обеда к Лучке Богомазову пришел посыльный: Белозеров вызывал в сельсовет. Лучка сказал «ладно», а сам подумал: «Идти или не идти?» С тех пор как вернулся из улуса, Белозеров то и дело вызывает. Выпил или на общем дворе что-то не так сказал шагай в сельсовет, выслушивай ругань Задурея. В последнее время плюнул на его вызовы. Много чести стоять перед ним навытяжку. Или сходить? Сказать ему, чтобы бросил эту моду вызывать. Есть охота лаяться сам приходи.

На улице пахло весной. С крыш свисали сосульки, белые, как стеариновые свечи; сугробы стали грязными и все были источены теплом; у заборов грели бока коровы; середь улицы подбирали вытаявшие зерна и деловито ворковали голуби. И так неохота стало Лучке идти в сельсовет, что он еле пересилил себя.

В кабинете Белозерова сидел человек в легком, городского покроя пальто, на коленях у него лежала кожаная полевая сумка, на ней шапка. Лучка остановился у двери. Белозеров сказал:

— Подвигайся ближе. Это агроном из района. Специально для тебя второй раз приехал. Первый раз ты не пришел, должно, нетрезвым был. Не могу понять, как можно в наше героическое время… — начал Белозеров свою обычную проповедь, но спохватился, круто сменил разговор: — Сказывай Анатолию Сергеевичу, что и мне про урожаи сказывал…

— Ученому человеку мои разговоры без интересу…

Лучка незаметно приглядывался к ученому человеку. Годов ему под сорок, взгляд серых глаз доверчивый, без хитрости, брови светлые, редкие, правая переломлена шрамом, от этого кажется, что агроном чему-то все время удивляется; волосы кудрявые, лежат на голове шапкой, солнечный свет прохватывает их насквозь, и они ярко пламенеют.

— Стефан Иванович мне о вас говорил. Вы ему, кажется, интересную загадку загадали.

— Какая там загадка! Лучка сел на стул. Про распыл добра говорил. Из года в год мужики раскидывают на пашне десятки пудов зерна. Не каждое зернышко вернется ему тяжелым колосом. Попробовал я посчитать, что было бы, если б каждое семя взошло. Озолотиться можно.

— Я ему, честно сказать, не поверил. Его подсчеты-расчеты проверял и так и этак. Нет вранья. Кажегодно пропадают без пользы, если одну Тайшиху взять, тысячи пудов зерна. А если по району мерить? А если по стране? Жуть! — Белозеров глянул в лицо агроному. — Можно так сделать: сунул в землю зерно получи колос?

— В принципе, конечно, можно…

— Так научите, Анатолий Сергеевич!.. — Лука Федорович задал мне задачу, а сам в сторону. Убеждения не те у него.

— Все не так просто, Стефан Иванович. Одного желания и даже убеждения, — агроном чуть заметно улыбнулся, — еще недостаточно. Нужны знания. Но и их мало. Нужны новые сорта зерновых, новая агротехника, удобрения. Работа на десятки лет.

— На десятки? — разочаровался Стефан Иванович. — Скоро у нас тракторы будут. Земля от края до края наша. Да если мы будем волынить десятки лет…

— Волынить, — разумеется, нельзя, сказал агроном. — Дело это надо начинать прямо хоть завтра. На заимках у вас горы перегноя. Вывозите в поле, удобряйте землю.

— Все это не то! — решительно проговорил Белозеров. — Подумаешь, невидаль — навоз! Нам другое нужно.

— Что? — спросил агроном.

— Если бы я знал!

С разговором получилась заминка. Лучка понял: настало время сказать агроному главное, не то очухается Белозеров, слова выговорить не даст.

— Анатолий Сергеевич, я про пшеницу говорил так, примера ради. На уме у меня другое… — Лучка замолчал, почувствовав, что ему не хватает слов высказать сокровенное так, чтобы было понятно и не смешно. — Хлеб худо-бедно родится. Но бог нас совсем обделил такой фруктой, как яблоко. Вот что у меня на уме. Хочу я всяких деревьев понавыписывать да приживить…

— Ну, Лука Федорович, ты все равно как умом тронутый! — недовольно воскликнул Белозеров. — Яблок ему захотелось! Чепуховина все это. Нам пока бы того достигнуть, чтобы у каждого калач был на столе. А ты про яблоки! — И едко: — Оно, конечно, когда жратвы всякой до отвала, на яблочку потянет.

Обидный намек, нестерпимый при постороннем человеке, Лучка проглотил молча, отвернулся к окну. На заборе, словно старуха в черной шали, сидела ворона, и ветер перебирал перья ее короткого хвоста.

— Я не согласен с вами, Стефан Иванович, — сказал агроном. — Яблоки не прихоть. Хорошо, когда калач на столе, но еще лучше, если и к калачу что-то есть.

— Пусть не прихоть. Да разве вырастет что-нибудь такое! Мороз как трахнет, так одни сопли от яблочков останутся.

— Ну почему же… Я некоторое время жил в Красноярске. Климат там вряд ли мягче, чем здесь, но яблоки вызревают.