Сантьяго взят в кольцо четырех часовых, к его руке наручниками пристегнут стальной кейс. Он почтительно кивает всем нам в знак приветствия, но движение скорее подразумевает прислужливый поклон.

Герман вынимает из кейса футляр, и желваки на его остром лице приходят в подвижное состояние.

– Отличная работа, Филипп, - вознаграждает он его похвалой, но блеклые глаза не отрываются от любования пузырьком с красной жидкостью.

«Какого черта здесь делает образец F-вируса?!» - с жирным знаком вопроса я вскидываю глаза на Германа, всеми демоническими силами отговаривая себя от желания четвертовать Сантьяго.

– У меня везде глаза и уши, Гавриил, - с показным равнодушием в голосе отвечает на мой немой вопрос Герман.
–  Не будь так самонадеян. То, что я руковожу автономной Зоной № 13, еще не значит, что я не в курсе дел Ордена и твоих дел.

Он рассыпается стокатным смехом.

– Что-то ты, Гавриил, как будто язык проглотил.

Ценой неимоверных усилий я все же заставляю свое лицо обрести бесстрастность.

– Вот уж не думал, что ты мне не доверяешь, - бросаю я сквозь зубы, опираясь кулаками в стол.
–  Оказывается, моя лаборатория кишмя кишит гребаными крысами.

– А чего ты хотел, Гавриил? Прошло уже столько времени, но ты так ничего не выяснил по первому делу. Все тянешь и тянешь резину. Может, ты мне палки в колеса вставляешь за спиной?..

В моих глазах вскипают всполохи гнева, шрам на скуле наливается кровью. Я отталкиваюсь от стола, поворачиваюсь и принимаюсь расхаживать по конференц-залу, строго выдерживая линию:

– Да будет тебе известно, что представленный образец F-вируса саморазрушается ровно через двадцать четыре часа. Эксперимент только на стадии разработки. Весьма интересно, что думает по этому поводу «глаза и уши». Что скажешь, Филипп?

Метнув в сторону одеревеневшего Сантьяго острые, как ножи, ресницы, я пронзаю его грозовым взглядом.

Он издает невнятный чавкающий звук:

– В-виноват.

– Какая жалость, - добавляю я в качестве милостыни, снова вдавливая кулаки в стол.

На бледном лице Германа вспыхивают неровные красные пятна ярости. В наступившей тишине мы в упор смотрим друг на друга через длинный переговорный стол.

Между нами не существует понятия «семейные отношения» - бытует обобщенное определение «товарно-денежные отношения». Герман еще и активно применяет на практике фамильный девиз «разделяй и властвуй». Он чурается слов «доверие» и «дружба». Словарная смесь по его шкале измеряется количеством зеленых бумажек, помноженных в эквиваленте на достоинство субъекта. Надо отдать дань смеси Германа: смесь действенная. Продвинутый пользователь собственных установленных законов доказал правоту, заполучив в соратники других мироправителей.

– Начхать!
–  выходит из себя Герман и, кряхтя, опускается в кресло во главе стола, как усталый от жизни старец, несущий на себе тяжелое бремя власти.
–  Мне нужна формула целиком. Без нее мы топчемся на месте. Что за поганец увел у нас из-под носа свиток?! Гавриил, когда ты добудешь мне сведения?

– Наберись терпения, - осаждаю я его пыл.
–  Госпожа Смирнова - Наследница. Ее разговорить не удастся. Тем более нет прямых доказательств, что свиток у них. Курьер был простым человеком, выполнявшим приказ под внушением. Артефактом могла завладеть свора Уилсона.

– Уилсона я беру на себя. На тебе остается сестра Воронцова. Как мы и ранее договаривались, разговори ее с помощью гипноза.

– Залезть к госпоже Воронцовой в мозг я не могу, коль скоро на ней этот долбаный оберег, - бессердечно оппонирую я.

– Так заставь глупую девчонку снять оберег. Затащи ее в постель и оприходуй.

Он вскидывает на меня выжигающий взгляд.

– Или со времен Лизы Андерсен ты потерял сноровку?

Вперившись глазами в старого ублюдка, я немало времени взираю на него, как на умалишенного, но потом раздвигаю губы в циничной улыбке:

– В субботу госпожа Воронцова развяжет свой дерзкий рот.

– Вот и славно, - неоднозначно глядит на меня Герман.
–  На этом и порешим. До субботы.

По окончании собрания я вместе с кузеном иду к себе в домашний кабинет. Много лет я обитаю в родовом замке в гордом одиночестве. За такое несказанное удовольствие мне пришлось выложить кругленькую сумму. Герман задрал цену втридорога, плюс выставил условие: себе в угоду и мне назло он учредил ежемесячные собрания в конференц-зале. Старый ублюдок!

– Водки?
–  предлагаю я, толкая распашные двери.

– Я бы пропустил пару рюмашек, - положительно расценивает мое предложение Михаил, растягиваясь на обтянутом кожей крокодила кресле.

– Держи, - протягиваю я ему стопку.

Каминными щипцами он достает из огня раскаленный уголек и прикуривает от него сигару.

– Знаток вин все чаще пьет водку. Мой брат Гавриил меняет пристрастия?

– Времена меняются, - многозначительно подмечаю я, черпая ложкой черную икру.

Жестом поднятой стопки Михаил выражает мне мужскую солидарность, за которую мы и выпиваем.