— Освободите мать Меланию! — потребовал он. — И мы вас пропустим.

— Уйдите с дороги, и мы не будем стрелять! — громко ответил Облецкий, и добавил: — У меня десяток гвардейцев, прошедших войну. Не разойдетесь — увидите, как эти молодцы управляются с фузеями.

Мужик замялся. Капитан не сводил с него глаз.

— Чего стоите! Бейте их, бейте! — дикий вопль карги разорвал тишину.

Толпа загудела и двинулась на солдат. Харитон снова поднял топор, замахнувшись на капитана.

— Товсь! Взвести курки! — закричал поручик.

Сухо защелкали кремневые замки. Облецкий вскинул пистолет и пальнул в воздух. Грохот выстрела раскатился в лесу. Капитан бросил разряженный пистолет, мгновенно выхватил другой из-за пояса и прицелился противнику в голову.

— Вторая пуля прилетит тебе в лоб, — сказал он, глядя крестьянину прямо в глаза.

Толпа остановилась в пяти шагах от гвардейцев. Облецкий твердо сжимал пистолет. Капли дождя разбивались о блестящий металл. Харитон прищурился, недобро усмехнулся, засунул топор за кушак и сказал:

— Добро, капитан. Ваша взяла.

Он отошел и махнул рукой. Деревенские отступили и подались вправо, к дворам, но не разошлись, а сгрудились в кучу. Капитан сделал знак, и солдаты подошли ближе.

— Идем тихим шагом, — скомандовал он. — Ружья не опускать.

Пятеро гвардейцев выстроились в шеренгу, наводя штыки на толпу, и медленно, боком, стали продвигаться вперед. За их спинами двое тащили упирающуюся старуху, еще двое вели под руки стенающего капрала. Рядом со стрелками шли капитан и поручик, священноинок замыкал шествие. Отряд двигался между крестьянами и заболоченным берегом Геникеевки. Местные пятились, отступая, но медленнее, чем наступали солдаты, и расстояние между ними все сокращалось, так, что примкнутые багинеты скоро почти задевали кафтаны и армяки.

— Если кинутся — сомнут, господин капитан, — прошептал поручик. — Смотрите, тут бабы, да еще с детьми, как стрелять-то, коли случится?..

Облецкий взглянул туда, куда показывал Промыслов. Рядом с угрюмой, ширококостной женщиной стояла маленькая девочка лет десяти, с косами, выбивающимися из-под промокшего насквозь толстого шерстяного платка. Девочка посмотрела на капитана большими глазами — строго, серьезно, по-взрослому. Офицер отвернулся.

— Дай Бог, не придется стрелять, пронесет… — начал он, и тут раздался сдавленный крик и громкий плеск тела, упавшего в воду.

Облецкий стремительно обернулся. Один из солдат, державших ведьму, лежал спиной в тине у берега речки, отчаянно молотя ногами и руками по затягивавшей его в глубину черной жиже. Другой инстинктивно подался к нему, протянув руку, и в этот миг старая карга вырвалась и бросилась наутек, пробившись сквозь строй, как ядро из мортиры. Капитан не успел ни двинуться, ни даже крикнуть, а старуха с невиданной прытью уже скрылась в толпе, которая тут же сомкнулась за ней, всколыхнулась, и ринулась на солдат.

— Огонь! — рявкнул капитан, но гвардейцы и сами уже спустили курки. Грянул громовой залп, трое мужчин и женщина свалились на землю снопами. Крики боли, ярости, вой, плач, лязг топоров и серпов о штыки — все зазвучало разом. Поручик выпалил из пистолета и выхватил шпагу: размахивал длинным клинком, зажмурив глаза, и что-то кричал. Солдаты отбили беспорядочный натиск и ринулись в контратаку, вгоняя штыки без разбора в груди и спины. Толпа отхлынула, увлекая с собою старуху. Заметались огни фонарей, пятна света, зашипели упавшие факелы. Во тьме заметались неясные силуэты. Капитан увидел, как мелькнули среди темных фигур седые растрепанные космы.

— Не упустите ведьму! — закричал он, и сразу же кто-то длинный, нескладный метнулся вслед за каргой. Отец Иона схватил ведьму за плечи и повалил ее наземь. В тот же миг к нему подскочил Харитон: шапка упала с его головы, волосы вздыбились, могучая рука сжимала занесенный топор.

— Берегись, отче! — крикнул Облецкий, но поздно: топор обухом обрушился на монашескую скуфью и священноинок рухнул, словно теленок на бойне, растянувшись в грязи подле ведьмы. Капитан выстрелил. Тяжелая круглая пуля ударила Харитона в висок и вылетела с другой стороны головы вместе с обломками костей и брызгами крови и мозга. Облецкий в два прыжка оказался рядом с монахом: тот был еще жив. Из раны на черепе толчками лились густые кровавые волны. Отец Иона с трудом посмотрел на офицера сквозь упавшие на лицо длинные, окровавленные волосы и произнес:

— Не увести…не увести…

— О чем ты, отче?

— Вам ее не увести…отсюда…они не дадут…

— Уведем, отче. С Божией помощью, уведем, да и тебя не бросим, — бормотал капитан, пытаясь зажать скуфьей рану; мягкая ткань сразу сделалась горячей и липкой.

— Нет, не увести… — прошептал молодой священник. Глаза его закатывались, но сил еще достало на то, чтобы стиснуть ладонь капитана и сказать:

— Простите меня…что оставляю…одних…

Он закрыл глаза и замер. Рот приоткрылся, и сейчас, в молчаливый миг смерти, священноинок выглядел еще моложе, чем прежде: уснувший мальчишка, наигравшийся во взрослые игры.