новых кирзовых сапог. У крыльца долго приводили себя в порядок, чтобы войти в дом в полном

офицерском параде...

— Пусть они увидят, что мы офицеры, а не хухры-мухры, — смеялись они, смахивая снег с плеч и

спин друг друга.

В маленькой двухкомнатной квартирке было чисто и уютно. Их встретили очень гостеприимно и

даже ласково, угостили домашней наливкой, накормили вкуснейшей домашней лапшой, а на второе

подали, как сказал хозяин, их "фирменное" блюдо — Польскую рыбу, которая оказалась...

картофельными оладьями с кусочками кисло-сладкого мяса.

— Отличная вещь! Вкуснятина! — громко сказал Виктор, — но почему Вы назвали это царское

блюдо Польской рыбой?!

— Э-э! — поднял палец Глейзер-отец, — это дорогой товарищ лейтенант, факт исторический. Так

эту еду величают все бывшие польские евреи. А почему? Я Вам сейчас скажу. Польша не имеет моря

и рек там, как у меня грошей, раз-два и обчелся. Откуда же там, я Вас спрашиваю, может ловиться

рыба? — Он улыбнулся. — Русские говорят, что на безрыбье и рак рыба, а мы жарим оладьи вместо

рыбы. Вот и весь секрет. Теперь Вы меня поняли, товарищ лейтенант? Вот Вам и вся наша кухня! Хе-

хе... Выпейте еще сладкой наливки, дай бог Вам всем здоровья.

Они все остались там на ночь. Виктор лежал и сквозь дрему ему вспомнились стихи Иосифа

Уткина.

И под каждой слабенькой крышей,

Как она не слаба,

Свое счастье, свои мыши,

Своя судьба.

Вечером они выехали из Саратова. Их путь лежал в небольшой городок Воронежской области, где

тогда находился штаб гвардейской армии. Слегка подвыпивший старшина бренчал на балалайке и

негромко напевал:

Синенький скромный платочек

Фриц посылает домой

И добавляет несколько строчек,

Дескать, дела ой-ё-ёй.

Бежим, дрожим

Мы по просторам чужим...

Маша, как и почти все девчата из ее класса, работала теперь на швейной фабрике, а по вечерам

дежурила в качестве "нянечки" в одном из госпиталей. Однажды во время ее дежурства в госпиталь

был доставлен английский моряк с эсминца, сопровождавшего военный транспорт союзников в

Мурманск. Он был тяжело ранен в плечо во время атаки немецких истребителей. После первой

операции в Мурманске понадобилась еще одна, более сложная, и моряка отправили в Москву. Его

поместили в одноместную палату, которую обслуживала Маша. Это был рыжеватый парень лет

тридцати от роду с улыбчивым лицом и глазами цвета морской волны. Маша приняла раненого в

палате, постелила свежее белье, взбила подушки, помогла ему улечься на койку, пожелала по-

английски спокойной ночи (она знала десятка два английских слов) и направилась к двери. Раненый

что-то сказал. Маша подошла и вопросительно на него взглянула. Он взял ее руку, легонько пожал и,

улыбаясь, проговорил по слогам:

— Спа- си-бо, Кать-ю-ша...

Маша сказала ему по-английски "пожалуйста", потом, указывая на себя пальцем, отрицательно

покачала головой:

— Катюша но, аи эм Маша...

Он радостно закивал головой, повторил за ней:

— Кать-юша, Ма-аша, — и, указав пальцем на свою грудь, назвал свое имя: — Антони, Антони

Холмс.

Маша поняла и улыбаясь, спросила:

— Антон?

Он весело рассмеялся и поднял два больших пальца:

— Катьюша-Маша энд Антон!

Так они познакомились. Маша дежурила в госпитале каждый вечер. По просьбе Антона она стала

учить его говорить по-русски. Повторяя за ней русские слова, он очень забавно и смешно их

выговаривал. Это вызывало у Маши искренний смех. Иногда они играли в шахматы и шашки. Он

словами, жестами, рисунками на бумаге старался рассказать Маше о своей жизни. Она внимательно

слушала, переспрашивала, нередко заглядывая в англо-русский словарь. В конце концов Маша узнала,

что он ирландец, родом из города Ольстера, но с раннего детства жил с родителями в английском

городе Ковентри, что отец его работал клерком в каком-то банке, а он сам после колледжа закончил