ский полковник Розов находился в состоянии полного

остолбенения. Обленившийся и обрюзгший от полного без

делья, ибо до того в Омске не было никакой «крамолы»;

Розов ездил к генерал-губернатору с докладом, нарядил

следствие для поимки «злоумышленников» и бестолково

метался по своему кабинету в ожидании его результатов.

О «прокламации» стало известно в гимназии, и все — уче

ники и преподаватели — терялись в догадках о том, кто

бы мог это сделать. Мы же, трое мальчишек, крепко дер

жали язык за зубами (ничего не знали даже другие члены

нашего кружка) и с смешанным чувствам гордости и тре

пета наблюдали вызванную нашими действиями суматоху.

Через неделю стало ясно, что Розов не сумеет открыть

«злоумышленников», а еще через неделю шум, порожден

ный «прокламацией», стал стихать, тем более, что на гори

зонте нашей гимназической жизни внезапно обнаружились

новые крупные события.

В конце марта учитель словесности Петров задал нам

для домашнего сочинения тему: «Литература екатеринин

ской эпохи». Тема имела весьма отдаленное отношение к

современности, но такова уже атмосфера предреволюци

онной эпохи, что любая, даже самая маленькая искра

способна вызвать сильный электрический разряд. Мы об

суждали заданную тему на нашем кружке и решили раз

работать ее так, чтобы «небу было жарко». Как всегда,

Олигер со своим горячим темпераментом вынесся вперед

и задал тон всему нашему выступлению. Щеголяя цитатами

и словечками, Олигер в своем сочинении писал, что «Екате-

1

с деревянными колотушками.

В Омске в то время ночные сторожа на главных улицах ходили

163

рина столкнула с престола своего слабоумного мужа»,

что, будучи очень капризной женщиной, она «раздаривала

сотни тысяч крепостных своим многочисленным любовни

кам», что, ведя просвещенную переписку с Вольтером и

Дидро, царица в то же время не терпела критики своих

действий со стороны русских писателей и что все эти и

многие другие обстоятельства наложили свой отпечаток на

«литературу екатерининской эпохи». Все изложение Оли

гера было красочно, бойко, складно, но несколько беспо

рядочно, а главное — недопустимо дерзко по условиям то-

го времени. В таком же духе, хотя несколько скромнее по

форме, написал сочинение я. И так же поступили Гоголев,

Марковичи, Веселов и прочие члены нашего кружка. Не

все обладали литературными данными Олигера, не все

шли так далеко, как он, в «политическом освещении»

темы, но основное настроение у всех было одинаково.

В назначенный срок мы сдали свои тетрадки Петрову, а

три дня спустя в гимназии разразилась еще никогда небы

валая гроза.

Когда Петров с целой кипой просмотренных сочинений

вошел в класс и грузно опустился на кафедру, мы сразу

по выражению его лица поняли, что предстоит буря. Дей

ствительно, раздав почти все тетрадки их владельцам,

Петров отложил в сторону три-четыре (в их числе я узнал

и свою) и затем, метнув грозный взгляд в мою сторону,

он громко крикнул:

— Олигер!

Олигер медленно поднялся со своей парты.

— Я поставил вам, Олигер, за ваше сочинение два бал

ла, — продолжал зловещим тоном Петров: — пять и еди

ницу. Как вы думаете, почему?

— Не знаю, — недоумевающе подняв плечи, ответил

Олигер.

— Не знаете? Не знаете? — вдруг, точно сорвавшись,

закричал Петров. — Так знайте! Пять вам поставлено за

литературную форму, а единица — за содержание. Да-с,

содержание у вас возмутительное! Вы осмеливаетесь напа

дать на наши государственные законы и учреждения. Это

неслыханно! Это потрясение основ!

Олигер молчал, угрюмо смотря вниз на свою парту, а

Петров, взяв в руки мое сочинение, грозно продолжал:

— А вы что тут понаписали? Вы изобразили великую

императрицу какой-то жалкой плагиаторшей у француз-

164

ских энциклопедистов? Вы осмеливаетесь утверждать, что

Екатерина писала свои либеральные послания западным