голева, который явился исходным пунктом скандала на

уроке Михновского; Сорокина — несколько медлительного,

но развитого гимназиста из Семипалатинска, в дальнейшем

ставшего профессором медицины; Петросова — бойкого и

способного сына омского адвоката, и, наконец, Веселова—

крестьянского парня (теперь мы сказали бы «из кулацких

слоев»), обнаруживавшего редкие способности и резкую

оппозиционность. Мы долго обсуждали с Олигером еще

две кандидатуры — Михаила Усова и Коли Понягина.

Усов был первый ученик, много знал, много работал. Он

пользовался большим престижем в классе, но стоял как-то

в стороне от общественных интересов. Впоследствии из

Усова вышел крупный ученый-геолог, ставший одним из

корифеев сибирской науки. Понягин был сын преподавате

ля естествознания в женской гимназии, умный, симпатич

ный мальчик, страстно увлекавшийся ловлей бабочек, сбо

ром растений и т. п. Однако за гербариями и коллекциями

156

насекомых Понягин мало замечал окружающий мир со

всеми его неустройствами и противоречиями. По зрелом

размышлении мы с Олигером решили, что ни Усов, ни

Понягин не подходят к задачам нашего кружка, и оста

вили их в стороне.

Вскоре наш кружок заработал полным ходом. Это было

так ново, так увлекательно, так непохоже на все, что мы

знали и делали до тех пор. Собирались мы большей частью

у Марковичей, иногда у меня, иногда у Олигера или Пет¬

росова. Никакой строго определенной программы работ у

кружка не было. Не было также и какого-либо руководи

теля из старших. Наоборот, мы скрывали свою затею не

только от гимназических преподавателей, но и от родите

лей, ибо далеко не были уверены в их отношении к наше-

му предприятию. Как я писал около того времени Пичуж

ке, у нас в кружке процветала «буйная демократия», и

все были равны. Фактически наиболее активную роль в

кружке играли Олигер и я, нам секундировали прочие чле-

ны. Однако между Олигером и мной была большая раз

ница в темпераменте, умонастооении, вкусах, подходе к

вещам. Несмотря на то, что Олигер был сыном военного

аптекаря из прибалтийских немцев, натура у него была

художественная, эмоциональная, порывистая, с резкими

сменами настроений и необычайной впечатлительностью.

Строгий порядок был ему глубоко враждебен, его стихий

но тянуло к анархизму. Он увлекался романтизмом, любил

красивую фразу, пышный образ, охотно уносился в облака,

теряя почву под ногами. Я по сравнению с ним (но только

по сравнению с ним!) являл образец трезвости и рациона

листичности, стоял ногами на земле, поклонялся науке

и имел тенденцию к известной организованности. Мы часто

с Олигером сталкивались, вели полемику, спорили до изне

можения. Остальные кружковцы делились в своих симпа

тиях и, смотря по обстоятельствам, примыкали то ко мне,

то к Олигеру.

В результате жизнь кружка шла шумно, сумбурно, бес

порядочно, но страшно весело, с подъемом и с огромной

пользой для нашего развития. Предоставленные самим се

бе, мы экспериментировали, делали петли и зигзаги, от

крывали давно открытые истины, но все время кипели в

интенсивной работе мысли, в искании и нахождении пра

вильного пути.

Мы начали с коллективного чтения Писарева и Добро-

157

любова. Особенно сильное впечатление на нас произвела

знаменитая статья Добролюбова «Когда же придет на

стоящий день?» Мы долго обсуждали ее, сравнивали

«темное царство» середины прошлого века с «темным цар

ством» наших дней и единодушно приходили к выводу,

что до «настоящего дня» не близко и сейчас. Очень много

споров вызвала также статья Писарева «Пушкин и Белин

ский». Я целиком поддерживал «развенчание» Пушкина и

точку зрения утилитаризма, развиваемую Писаревым; Оли¬

гер, наоборот, отстаивал великого поэта. Это повело к

оживленной дискуссии о задачах литературы и искусства