опять раздался голос моего друга:

— Чего говорить-то... Было и быльем поросло.

— Нет, нет, Василий, — не отставал я, — непременно

расскажи. Это очень интересно.

В рубке опять воцарилось молчание. На этот раз оно

продолжалось довольно долго. В ночной тишине гулко

разносились удары пароходных колес. Шумное эхо отве

чало им с высоких берегов реки. Горюнов раза два попых

тел козьей ножкой и, наконец, решился:

— Ну, уж коли на то пошло...

Он как-то странно крякнул, точно сворачивал тяжелые

камни с дороги, сделал полный оборот штурвальным коле

сом и затем начал:

— Было это годов двадцать назад... Совсем я был мо

лодой мальчишка. С покрова, значит, меня оженили на

Параньке — девка была на селе... Шустрая девка, бедо-о¬

вая... А тут и весна пришла, сеять надо...

Горюнов на мгновение остановился, точно счищая

ржавчину с давно забытых воспоминаний, и потом не

сколько живее продолжал:

— Село наше не то чтобы очень большое, а так, под

ходяще... Дворов сто будет... Хлеб сеяли, ну а кто по ле

там и на пароходах служил... Мы недалеко от Истобен-

ского, вот с истобенскими, значит, на Обь да на Иртыш

ходили. Семья у нас была агромадная: отец, мать, дедуш

ка да детей десять человек. Я вот старшой был. Хлебо

пашествовал. Жили не важнецки. Земли было мало, ртов

много, да тут еще отец стал прихварывать. Когда и про

сто голодали...

Горюнов опять передохнул, раза два налег на штурвал

и вновь вернулся к своему рассказу.

— Вот пришла весна, сеять надо... Опять же скотину в

поле выгонять... С версту от нашего села речка проте

кает... Как скотина в поле, в речке поить ее надо. Другой

воды в окружности никакой нет. И, видишь ты, как оно

вышло. Старики сказывали: как на волю выходили, речка-

то эта нашему селу прирезана была. Да барин соседний

с начальством стакнулся, — ну, бумаги-то и переделали:

земля к нам отошла, а речка да земля перед речкой, так

сажен на сто — «Свиная горка» мы место это звали, —

у барина остались. Вот и вышла морока: хочешь скот по

ить— барину плати. Очень роптали наши мужики. Обма-

105

нули нас, говорят, продали... Да что поделаешь? Так каж

дый год и платили... Ну, а в энту весну дела не важнецки

пошли. Год выдался плохой, хлеба ни у кого нет, оголо

дали. А старый барин умер, приехал новый, да и говорит:

«Шаромыжники, разбойники! Грабили вы моего папашу!

Платили за воду по рублю, будете теперь платить по два!»

Обидно стало мужикам: «Как это мы его грабили? Он нас

грабил! А коли ты измываться над нами приехал, дык ни

чего платить не будем! Наша земля! Наша речка! Хватит,

натерпелись!» Ну, и что ж ты думаешь? Согнали скотину

со всего села, да и погнали ее на водопой... Ни копейки

не заплатили, — так, нахалом!

— Ну, и что же было дальше? — с замиранием души

спросил я.

— Дальше... Ну, известно, что было дальше. Барин в

город — жаловаться. Прислали жандармов... Почитай че

ловек тридцать приехало... На конях... Собрали сход, жан

дармов на улице поставили... Барин кричит: «Выдавай за

чинщиков!» Бегает, весь покраснел, как рак, глаза на лоб

лезут, того и гляди — лопнут. Кричит: «Выдавай! Не вы

дашь, — стрелять будем!» Ну, наши мужички обробели

поначалу быдто... Жмутся к стенке, молчат, в землю смот

рят... Ну, только голяк один — «Тихон без штанов» у нас

его звали — как взойдет да как заорет: «Ах вы, такие-

сякие, шкуру с нас драть приехали?» Да как почнет, да

как почнет их лаять... Тут и другие осмелели: «Наша реч

к а ! — кричат. — Бумаги украли!.. Продали!..» Что тут по

шло! Остервенел народ, на барина стал наступать... Ну,

тут жандармы враз... Как были на конях, так на народ и

полезли... Нагайками бьют, саблями машут... Бабы визг

подняли, ребятишки ревут... Уж и не помню, что дальше