то мелочи.

еще какие-

Но главным приобретением этого дня были часы — пер

вые собственные часы в моей жизни! Купил я их в извест

ном тогда магазине Буре за 10 рублей, вместе с простым

черным шнурком, надевавшимся на шею. Часы были боль

шие, луковицей, сделанные из никеля. Глядя на них, я чув

ствовал себя уже совсем, совсем взрослым человеком.

В течение последующих тридцати лет эти часы стали моим

неизменным спутником во всех сложных перипетиях моей

жизни. Они были со мной всегда и везде: в тюрьмах и

ссылках, в подполье и эмиграции, в рабочих кварталах

Лондона и в степях Монголии, на митингах революции и

на королевских приемах Европы и Азии. Они шли хорошо и

никогда меня не подводили. Я привык к ним и сроднился с

ними. Они стали как бы частью меня самого. Только в

1931 году, когда я полпредствовал в Финляндии, мои ста

рые, верные часы стали пошаливать: даже их крепкий

стальной организм износился. Пришлось заменить их новы

ми — уже маленькими наручными часами вполне совре

менного типа. Но далось мне это нелегко. Расставаясь с

моей большой, грубоватой, стертой от времени «лукови

цей», я чувствовал так, как если бы я расставался с ста

рым, дорогим другом...

Пичужка провожала меня на вокзал. Я торопливо внес

свой несложный багаж в вагон третьего класса и вышел

затем на платформу. Терпеть не могу этих нудных пред

отъездных минут на перроне, которые слишком длинны для

того, чтобы проститься, и слишком коротки для того,

чтобы сказать что-нибудь толковое! В тот момент я осо

бенно остро их ненавидел. Я ехал в Петербург. Я рвался

туда всей душой. Я весь горел нетерпением и считал мгно

вения, которые отделяли меня от цели моих мечтаний...

Но вот раздался третий звонок. Наскоро поцеловавшись

с Пичужкой, я вскочил на площадку вагона и трепетно

ждал, свистка кондуктора... Миг... Другой...

Громыхнули тормоза... Раздался толчок... Поезд мед

ленно, как бы нехотя, побежал вдоль платформы... Пичужка

махнула платком... Я ответил ей студенческой фуражкой...

В купе со мной оказался какой-то седобородый старичок

с мягкими движениями и благолепным лицом, который

своим обликом мне почему-то напомнил масонского учителя

Баздеева из «Войны и мира», обратившего в свою веру

Пьера Безухова, Старичок сразу же взял со мной добро

душно-покровительственный тон и стал допрашивать меня:

— Думали ли вы, молодой человек, о том, в чем смысл

жизни?

И, так как я не обнаружил большого интереса к этой

теме, старичок укоризненно продолжал:

— Вот все так: пока молоды, не думают, а как состарят

ся, так поздно уж думать... Жизнь-то ушла, не переде

лаешь.

Я остался равнодушен и к этому увещеванию. Все мои

мысли и чувства были заняты совсем другим.

Я рано лег спать на верхней полке. И, хотя обычно я

спал, как убитый, даже на голых досках, теперь я несколь

ко раз пробуждался среди ночи и нетерпеливо смотрел на

циферблат моих новеньких никелевых часов. Я встал с

первыми лучами солнца, оделся, умылся и вышел на пло

щадку вагона. Была ранняя осень, но трава и деревья еще

зеленели, а в воздухе еще сохранялся аромат позднего ле

та. Поезд, громыхая и поскрипывая, неторопливо — с три

дцативерстной скоростью — бежал вперед. Мимо проно

сились луга, поля, рощи, серо-голубые озера, сонные стан

ции, желтые будки стрелочников. В Любани я вышел и в

буфете напился чаю. Потом опять вернулся в вагон и дол

го стоял у окна, вперивши взгляд в летевшее навстречу

пространство. Я думал о Петербурге, я представлял себе

толкотню на Николаевском вокзале, извозчика, Васильев

ский остров, 9-ю линию, Наташу, ибо л решил сразу же

с поезда заехать прямо к Королевым.

Солнце подымалось все выше. День разгорался наславу.

Предо мной широко открывались ворота новой жизни.

И когда на дальнем горизонте показались десятки чер