Мне было несколько неприятно напоминание об этом

моем недавнем божке, ныне уже низвергнутом с пьедестала,

и потому я сам переходил в нападение:

— Твоя грамота — вещь, конечно, полезная, но она по

хожа на обоз атакующей армии... Я предпочитаю быть в

передовой цепи застрельщиков. Мне так больше нравится,

да это и важнее.

— О какой армии ты говоришь? — возражала Пичуж

ка. — Что ты имеешь в виду?

239

— О какой армии? — повторял я. — Разве ты не чув

ствуешь, Пичужка, что в обществе подымается какая-то

волна? Разве ты не видишь, что она с каждым днем ра

стет, крепнет? Спящие просыпаются... Не пройдет двух-

трех лет, и физиономия России совершенно изменится. Рос-

с и я — великая страна, русский народ — великий народ.

Пусть кричат, что мы, русские, не способны к мировому

общему делу,—настанет час, когда русский народ дока

жет обратное...

И затем, приходя во все большее возбуждение, я про

должал:

— Я счастлив, что мне придется жить в эту чудную

эпоху, когда Россия отбросит дух дряхлости и уныния,

когда она помолодеет и разогнет свою согбенную спину...

Может быть, и мне удастся сослужить хоть маленькую

службу родине, разбудить хоть двух-трех спящих людей! Не

думай, что я рисуюсь, — я говорю это вполне серьезно:

кровь мою и жизнь готов отдать моей стране!

Пичужка помолчала немного и затем, точно в раздумьи,

сказала:

— Я верю твоей искренности, но не увлекаешься ли ты

созданной себе фантазией? Возможно ли, чтобы через ка

ких-нибудь два-три года физиономия России изменилась?

Мне как-то не верится. Не потратишь ли ты зря свои силы

на достижение невозможного? Не лучше ли было бы эти

силы поберечь?

— Не умею я упаковывать свои силы в бочонки на

случай будущей необходимости, — запальчиво отпарировал

л. — Если у меня есть силы, я хочу их тратить теперь же

на то, что считаю полезным делом.

Мы еще долго спорили с Пичужкой в тот вечер, и хотя

притти к полному соглашению не могли, все-таки первона

чальная пропасть между нашими взглядами стала сужи

ваться: моя кузина теперь лучше понимала мои настроения.

В другой раз мы говорили с Пичужкой о браке. Она не¬

сколько туманно давала мне понять, что за ней ухаживают

несколько претендентов и что один из них ей очень нра

вится.

— Уж не собираешься ли ты выйти за него замуж? —

насмешливо спросил я.

Пичужка внезапно покраснела и не совсем уверенно ска

зала :

240

— В конце концов когда-нибудь надо же выходить

замуж.

Я пришел в страшное негодование и набросился на Пи

чужку. Она так много говорила о принесении пользы наро

ду, она собиралась итти в деревню, она хотела ехать учи

тельницей на Сахалин, — но что из всего этого получится,

если она выйдет замуж?

— Брак налагает на человека самые тяжелые и самые

красивые цепи, — горячился я. — Они связывают его, де

лают неспособным на беззаветные, смелые поступки. Же

натый человек — конченный человек, он уже выбывает из

строя и проводит жизнь в стороне от жизни..

В то время в голове у меня прочно сидела теория, что

брак и революционная борьба несовместимы, и я горячо

развивал ее при всяком подходящем случае. Но Пичужка

со Мной не соглашалась.

— Как же тогда будет происходить продолжение чело

веческого рода? — задала она вопрос.

Этот вопрос и меня несколько смущал, но я тут же, на

месте, нашел выход из затруднения.

— Я говорю не о массе людей, а о борцах за свободу.

Вступая в орден «рыцарей духа», надо дать клятву безбра

чия и небрежности к собственной жизни, если можно так

выразиться... Делу нужны люди, готовые на все! Нужны

весталки свободы!

Мы опять горячо заспорили и просидели часов до двух

ночи. Когда мы уже прощались перед сном, Пичужка вдруг