Олигер.

За год нашей разлуки с моим другом произошло много

интересного. Саратов, где после ухода из нашей гимназии

он поступил в химико-техническое училище, не в пример

Омску, был в то время уже крупным революционным

центром. Здесь имелись уже социал-демократические груп

пы, организации учащихся, кружки на заводах, нелегаль

ная литература, прокламации. Олигер очень быстро ориен

тировался в этом подпольном мире и стал играть доволь

но крупную роль в организации молодежи. Учился он

мало и плохо, но зато охотно брался за различные риско

ванные поручения. В конце концов Олигер «провалился»

и вынужден был бежать от ареста. С большим трудом и

разными приключениями он нелегально перешел границу и

очутился в Кракове, входившем тогда в состав Австро-

Венгрии. Здесь он поболтался месяца два, проел все имев

шиеся у него деньги, пытался, но не сумел как-нибудь

устроиться и, в конце концов, решил пробираться до

дому. Олигер вновь нелегально перешел границу, но уже

в обратном направлении, и затем, далеко объезжая Сара

тов, старательно избегая встречи с жандармами, прибыл

потихоньку в свою отчизну — в Омск.

Мы встретились, как старые друзья, и наши отношения

стали крепнуть с каждым днем. Планы Олигера вначале

были самые неопределенные и подчас фантастические. То

он собирался стать актером, то хотел итти в моряки, мно

гозначительно подчеркивая, что дядя его пятнадцатилет

ним мальчиком бежал на корабль и после того проплавал

всю жизнь. Затем Олигер решил готовиться на аттестат

зрелости и держать экзамен экстерном вместе со всеми

нами весной 1901 года. Я стал помогать ему в подготовке.

В конечном счете и из этого проекта ничего не вышло,

и Олигер так и вышел в жизнь гимназическим недоучкой,

193

что, впрочем, нисколько не помешало его дальнейшей

карьере.

Мы виделись с Олигером почти ежедневно. Нам никог

да не было скучно, и мы всегда находили темы для самых

оживленных разговоров, засиживаясь друг у друга до глу

бокой ночи. Особенно я любил бывать у Олигера в его

маленькой, убого обставленной комнатушке. Обычно он

ложился на кровать, я ложился на стоявший поблизости

старый продавленный диван, и мы начинали разговаривать,

или, вернее, мыслить вслух. С невероятной легкостью

мы облетали воображением весь мир, касались самых раз

нообразных проблем, обменивались мнениями и спорили

по самым сложным и запутанным вопросам. Часто один

начинал высказывать какую-либо мысль, другой на лету

ее перехватывал и развивал дальше, потом первый вновь

вступал в игру, вносил поправки и дополнения, потом мы

оба лихорадочно неслись вперед в своих выкладках и по

строениях, потом мы вдруг обнаруживали, что зашли в

тупик и со смехом бросали в мусорный ящик заинтересо

вавшую нас идею. Все это было очень весело и занятно,

и в процессе такой умственной гимнастики наши диалек

тические способности, несомненно, развивались. Мы посто

янно делились с Олигером мыслями и чувствами, мечтали

о своем будущем (которое, конечно, должно было прине

сти нам славу и успехи!), говорили о человечестве, о его

прогрессе, о завоеваниях науки и достижениях литерату

ры и искусства.

Чаще всего и серьезнее всего мы говорили, однако, о

том, что нас тогда больше всего занимало, — как, каким

путем можно было бы покончить с самодержавием? Не

смотря на то, что Олигер уже несколько потерся в рево

люционных кругах и даже побывал «в эмиграции», ясного

ответа на этот вопрос у него не было. В голове у Олиге

ра была почти такая же путаница, как и у меня, допол

нительно еще сдобренная горячим воображением и пыл

костью темперамента. То он мечтал об убийстве царя и

его министров, то он предрекал массовое крестьянское

восстание, которое должно все снести с лица земли, то

ему рисовался великий ученый, который делает изуми

тельное, небывалое открытие, благодаря ему приобретает