— В этом вот одном камне две моих зарплаты, если из него что-нибудь сделать, — упрямо гнул свое Варфоломей.

— Может, даже три, — простодушно согласилась она.

— А они, эти камни, так просто лежат.

— Не просто. Он их сам нашел. Этим они и дороги. Не надо из камня ничего делать — он и так красив. Вот видите — она перевернула образец, — вроде бы булыжник. И вот срез, — она опять его перевернула. — Агат. Полосчатый. Срезать — значит, вскрыть его, обнажить душу. Вон она какая душа красивая! А вы говорите — кольца да сережки! Разве можно эту душу разменивать на мелочи. Он же потеряет свою индивидуальность. Будете в ювелирном магазине, — продолжала она, — обратите внимание, все ювелирные камни похожи друг на друга. Самый некрасивый из них — алмаз, бриллианты. Стекляшки, блестят только, вот все. Одно отличие — цена. А красивого ничего, только оправа. Правда?

И тут Варфоломей обратил внимание, что никаких украшений на Ноэ не было — ни колец, ни брошек, ни цепочек. Он всмотрелся в ее лицо — косметики там не было никакой.

«Откуда она про магазин-то знает?» — подумал он. И спросил:

— А у вас на Севере бывают украшения?

— Конечно! Цветные веревочки, кусочки шкуры.

Кожу хорошо по цвету комбинировать, лоскутки собирать в орнамент. Имаклик это умеет, мама моя, она и меня, научила. Особенно бисер хорошо — хотите, я вам торбаса вышью бисером?

— Конечно! — вырвалось у Вари, — спасибо, что вы!

— Посмотрите в тундре, какие наши пастухи красивые в меховой одежде! Как они сильны и ловки — это ведь тоже от одежды, она помогает. А пригласите пастуха в город, переоденьте его, дайте белую рубашку и галстук — он потеряет себя, будет как все. И не отличишь. Так и с камнем — что лучше? Смотрите, сделать из агата тысячу одинаковых кулонов или пусть он будет один, как есть сейчас, неповторимый? То-то же. Так и человек. Правда?

— Да-а… — медленно протянул Варфоломей, — пожалуй, что-то в этом есть… тиражировать можно только кино… или книгу…

Про себя он подумал, что возникает странная ситуация — эта аборигенка вроде бы его учит, его, цивилизованного человека, родившегося в Риге, изъездившего всю страну… А она-то небось дальше острова никуда и не выезжала.

— А вы где работаете? — спросил он.

— Воспитателем в интернате. У меня славные детишки. Училась я в Ленинграде…

«Ого! — подумал он, — вон все откуда!»

— Университет, — продолжала она, — филологический. Английский преподаю, да тут школа всего четырехклассная, а пятый нулевой, подготовительный к первому — для чукчей и эскимосов. Большая школа за проливом. Там наши взрослые дети, старшеклассники. А я не могу там, мне надо жить с родителями, они просили. Им без меня трудно. Правда?

— Учиться было трудно? — спросил Варфоломей.

— Легко. Я английский выбрала, потому что знала его. Отец хорошо говорит — потолкуйте с Нануком.

— И местные языки знаете?

— Конечно… чукотский, эскимосский, племени ситыгьюк, русский, конечно, — она засмеялась, — английский само собой, это же моя профессия…

— Да-с, — совсем поник Варя. — А я в английском ни бум-бум… да-с… хорошенький остров… «хинди-руси бхай, бхай…»

— Ой, как они шумят, — поморщилась Ноэ, кивнула на компанию за столом. — Заходите как-нибудь в гости, один. У нас хорошо.

— Спасибо…

И вот сейчас, лежа, на шкурах в вездеходе, Варфоломей вспоминает, как провожал ее, как она задержалась, носом о его нос потерлась, вдохнула воздух, чтобы уловить запах. Он не знал еще, что это означает — поцелуй. И сейчас он думал о ней и не мог разобраться в себе, понять, чем она захватила его сердце.

«Надо бы загадать», — подумал он в тот вечер, когда вернулся домой после проводов Ноэ и взял наугад книжку и наугад раскрыл ее. Это был Фаррер. «Окоченевшая любовница», страница шестая.

«Несмотря на явные подмигивания многих мулаток, наше дело не продвинулось вперед ни на йоту», — прочитал Варфоломей.

— Мура, — сказал Ояр. — Читать нечего. Не теряй времени.

Варфоломей отложил книгу.

«Ноэ хотела с нами, зря не взяли», — думал сейчас Варфоломей.

Вездеход остановился. Водитель и пассажиры выпрыгнули из машины размяться.

Чернов показал на юг, на небо. Там чернела точка.

— Самолет. К нам. Больше ему некуда.

Потом Чернов достал карту, показал что-то Машкину, тот кивнул. Дорога Антоше известна была и без карты, но Чернов показал точку.

— Нанук тут видел две берлоги, новые. А отлавливали, мы здесь, — он показал другое место, на востоке. — Тут ничего нет, медведицы уже ушли. Надо сюда.

— Хорошо, — сказал Машкин. — Можно и сюда.

…Солнце слепило, искрилось в каждой снежинке и во льдах торосов. Морозно и ветрено. Варфоломей полностью задиафрагмировал обе камеры — так много было света.

Через час вездеход остановился у подножия небольшой солки с пологим спуском. Обычно медведицы устраиваются на крутых склонах, но Чернов показал в сторону: метрах в пятидесяти на ровной снежной поверхности темнел выброс. Медведица взломала потолок. Возможно, выходила. Возможно, сейчас лежит там, в берлоге.