Морозные, но солнечные, ясные дни наступили на острове. С каждым днем светлого времени было все больше и больше, и вот наконец Нанук, никому не сказав, взял короткое копье, старую одежду, свое старое снаряжение и с утра ушел в торосы. Там, в проливе, была подвижка льда, открылась вода — многокилометровые разводья.

На пути к разводьям, на ровном льду чернели точки — это из лунок вылезли греться на солнце нерпы. Давно уже несколько лунок заметил для себя Нанук. Две из них он облюбовал особо, расширил их, теперь эти большие лунки — его лунки, ныкпак. Он ничего никому не сказал, уходя на охоту, чтобы его не ждали с добычей, чтобы не спугнули ее лишним разговором и переживаниями.

Но вечером Ноэ, сияющая, веселая, пришла к Машкину и сказала:

— Отец вернулся…

— Откуда? — не понял Антоша.

— С нерпой… Он нерпу добыл по-старому!

Машкин молчал, ничего не понимая.

— Ты забыл… Помнишь, о празднике спрашивал? Время Длинных Дней начинается! Время Игры в эскимосский мяч!

— Вон что, — вспомнил Машкин. — Вот те на! Что же он не предупредил?

— Нельзя… тебе нельзя… это только его дело… его, личное. Но теперь все, и можно праздновать.

— Зови его к нам, у нас соберемся. Все мои ребята тут, и ты приходи! Я в ТЗП — мигом!

Он начал одеваться. Ноэ выскочила на улицу поделиться, новостью с другими.

Мяч был сшит из нескольких расшитых бисером кусков выделанной без ворса нерпичьей шкуры — мандарки, все швы внутренние, кроме одного, самого маленького и незаметного.

Набивался он оленьим волосом, кусками шкурья, тряпками, но внутрь надо было положить коробку с камешками, чтобы они гремели при игре, надо «озвучить» мячик.

Заранее камешки не были приготовлены, искать их под снегом не имело смысла, и бабушка Имаклик вытряхнула чай из железной коробки, бросила в коробку несколько пустых гильз из-под патронов для «барса». Коробка гремела хорошо, бабушка перевязала ее крест-накрест веревкой, положила внутрь мяча и добавила еще несколько лоскутков шкур, закончила оленьей жилкой последний шов, встряхнула мяч — он загремел чуть приглушенней, но мелодичней.

Отдаст она его Ноэ, а та детям — пусть играют, тунатагути игра называется.

В других домах, где были седовласые старухи, тоже заканчивали шить мяч для своих первых внуков, а если мячи уже были готовы с прошлой весны, то доставали их из кладовой — инлыгами. Раньше она была в правой стороне холодной части яранги, а теперь, в домах, инлыгами заменял тайник в коридоре, где в нерпичьем мешке хранилось то, на что всуе смотреть не разрешалось.

Праздник в доме Машкина ничем не отличался от обычных застолий.

Довольный, распаренный после чая, молча курил Нанук.

Суетилась, часто выбегая на кухню, Ноэ, приносила еду, а потом усаживалась поближе к Машкину, жалась к нему, насмешливо оглядывая подвыпивших гостей.

Священнодействовал Чернов со стаканами и бутылкой, он человек науки, он может точно разбавить спирт водой, не ошибется.

Томился бездельем Игнатьич. То выходил на кухню колоть лед, то помогал там: рубил мясо, строгал его, шуровал печь, таскал дрова и уголь. Печь гудела весело, знать, поднимался ветерок.

— Да не мельтеши ты, — урезонивал его Чернов, — садись уж.

Игнатьич присаживался к столу, выпивали еще по одной, и его опять тянуло что-нибудь делать.

Работу свою Игнатьич закончил. Все пятнадцать медвежат сидели в ящиках, по два в каждом. Но в трех ящиках было по одному зверю. Эти малыши отличались от своих собратьев — были вдвое крупней, весили почти по двадцать килограммов и злы были — не приведи господи. Намучился с ними Игнатьич. Кухлянка его вся изодрана. Хорошо что Ноэ и Имаклик, знатные мастерицы, зашили-заштопали все следы когтей и зубов зверенышей.

Работа закончена, теперь Игнатьич ждет самолета. Вот наладится погода за проливом, на материковой части — и прилетит борт. Медведи чувствуют себя хорошо, все едят, здоровы. Рычат и поскуливают, правда, но это поначалу всегда так в неволе. Что медведь без этих льдов, сопок, стылой воды океана, без этого солнца? Трудно им придется в других краях…

— Пойду котят своих проведаю, — вспомнил Игнатьич о медвежатах, — давно кормил, Нанук?

— Давно-о… утром… — сказал старик.

— Что с бортом? Присаживайся… — предложил Чернов молодому радисту полярной станции, который стоял на пороге и смущенно переминался с ноги на ногу, глядя на стол с бутылками.