Я поворачиваюсь и смотрю в ту сторону, куда смотрят пацаны. Бог ты мой…

Возле входа в сквер стоит девушка. Точнее, не девушка, а девочка. Ей лет четырнадцать-пятнадцать и легкое синее платьице, развевающееся на ветру, лишь подчеркивает ее юный возраст. Платье едва прикрывает колени, девочка прижимает его к ногам, обутым в старенькие туфли на небольшой шпильке, а сама поглядывает в нашу сторону. Длинные волосы соломенного цвета на затылке собраны в пучок. Ей бы белый бант на голову и школьную форму — и первый раз в первый класс. О чем же это говорят пацаны?

Я задаю вопрос вслух и мне отвечает маньяк-Скутер, возвращая телефон:

— Она торчит, а денег нет. Вот и зарабатывает натурой. Малолетка!

Он презрительно сплевывает на землю и мне почему-то этот плевок не нравится. Словно в меня плюнули.

— Русик, не хочешь трахнуть ее? — спрашивает один из пацанов у другого.

— У меня капуста только на пакет. Да и связываться с соплячками не хочется…

— Слышь, пацаны, вы не чешете? В натуре за чек ее поиметь можно? — мне все-таки кажется, что меня разыгрывают.

Тот, которого назвали Русиком, поворачивается в сторону девочки и свистит. Когда та смотрит на него, он машет ей рукой.

— Настя, иди сюда!

Девочка подходит и становится возле меня. Смотреть на нее снизу вверх не хочется, я встаю и вижу, что ростом она почти достает моего подбородка.

— Настя, вот паренек хочет тебя раскумарить. — Русик кивает на меня, а я даже не успеваю покраснеть, Настя сразу поворачивается ко мне и, глядя в мои глаза, тихо говорит:

— Только минет.

У меня медленно открывается рот. Только сказать ничего не могу.

— Она в натуре, только минет делает. — поясняет Русик. — Зато как делает! Да, Настя?

Девочка скромно жмет плечами — если слово «скромность» здесь уместно.

— Я возьму тебе чек… — хрипло говорю я и замечаю, как гнусно ухмыляется белобрысый. Ублюдок думает, что я волнуюсь от похоти. — Пойдем, пока поговорим.

Беру ее под руку, а сам боюсь того, что сейчас она презрительно скривится и ответит что-нибудь вроде «Плати и трахай, а мозги мне засирать нечего…»

Но девушка покорно идет, влеченая мной, в сторону от компании и опускает голову вниз, слыша сальные смешки сзади. Смешки направлены не на меня и даже не на нее, а на действия, которые, как предполагается, мы должны совершить. Но я не собираюсь делать ничего такого, мне даже немного страшно от всего этого. Я не представляю, как с этим ребенком можно делать ЭТО.

Сажусь на клумбу там же, где несколько часов назад я разговаривал с Олегом и хлопаю рукой по камню.

— Садись.

Настя подчиняется. Сев, она сразу же пытается натянуть платье до коленок… Шлюхи так себя не ведут.

Если это не игра.

Дурацкая ситуация. Не могу понять, зачем мне нужны эти разговоры, для чего я сейчас буду лезть к ней душу. Это ведь не просто любопытство. Чем-то напоминаю сам себе вампира, высасывающего из глубины души самое сокровенное. А, может, я хочу убедить себя, что у меня все не так уж и плохо, раз рядом есть еще хуже?

Я закуриваю сигарету — мне не хочется курить, но мне нужна пауза, чтобы сформировать тот вопрос, который я хочу задать. Давно я уже так не волновался. И все-таки я начинаю издалека.

— Давно?

— Что давно? — переспрашивает Настя.

— Торчишь давно?

Она неопределенно пожимает плечами и ничего не отвечает.

— Я никогда не сидел на игле. — говорю я. — Страшно.

— Страшно… — эхом повторяет Настя.

— Бросить никогда не поздно.

Настя смотрит вниз и молчит.

— Сколько тебе лет?

— Какая тебе разница?! — неожиданно резко отвечает Настя. — Боишься, что мусорам сдам? Не бойся, не сдам.

Ее тон передается мне. Я сглатываю слюну и достаю из кармана деньги.

— Сколько чек стоит? — спрашиваю у нее. Я знаю, сколько стоит чек, мне надо, чтобы она сама определила себе цену. В деньгах.

— Мне не нужны деньги. — обрывает она меня, презрительно глядя на разноцветные купюры. — Мне нужен чек. За деньги можешь снять сосок на Гвардейской.

— А ты что, не соска? — зло бросаю я и убираю деньги в карман.

Сейчас она вскочит и уйдет. Плевать!

Но она не уходит. Ее запал куда-то пропадает, она опять смотрит мне в глаза и я вижу в них капельки слез. Но голос не дрожит, она тихо говорит: