Ростовцев направился к группе толпившихся бойцов и среди них отыскал Голубовского.

– Ну, старшина, – сказал он весело, – теперь можно, пожалуй, и песни петь...

Все еще смущаясь, Голубовский ничего не ответил.

– Что ж вы скучаете? – продолжал Борис, как ни в чем не бывало.- Серьезно, пойдемте-ка в вагон и продолжим наши музицирования. Кстати, и познакомимся получше. Как-никак, а служить ведь нам придется вместе.

Голубовский нехотя двинулся вслед за Борисом. Сначала он шагал сзади, потом догнал и пошел рядом.

– А жгут раненому вы зря положили, товарищ лейтенант,- сказал он, наконец. В голосе его послышалась неуверенность. Чувствовалось, что ему очень хотелось узнать, как отнесся Ростовцев к его поведению, и не осуждает ли он его теперь. – Не надо было его накладывать. Рана-то пустяковая.

– Так я же не медик, – улыбнулся Борис. – Слышал, что когда кровь идет, нужно остановить, вот и постарался на всякий случай. Надеюсь, особенно плохого не сделал?

– Нет.

Старшина влез в теплушку первым. Борис последовал за ним. Когда Ростовцев, вскарабкавшись, поднимался на ноги, из глубины вагона донеслось слабое восклицание, скорее похожее на вздох. Шагнув вперед, он спросил:

– Что случилось?

Голубовский, до этого что-то рассматривавший на полу, выпрямился.

– Разбили, сволочи! – воскликнул он со слезами в голосе. – Взгляните сами...

На полу лежал баян. Меха его наискось были разодраны пулей. Отверстие зияло неровными развороченными краями. Несколько железных угольников, окаймлявших сгибы, оторвалось. Лакированная деревянная колодка раскололась, обнажив внутренности с погнутыми металлическими проволочками.

Борис приподнял остатки инструмента. Меха от тяжести растянулись без звука, втягивая воздух через широкий разрыв. Получился своеобразный тяжелый вздох.

– Да-а, – протянул он в раздумье и взглянул на старшину: – Вы сидели как раз на этом месте.

На глазах Голубовского появились слезы. Чтобы скрыть их, он поспешно отвернулся.

– Не придется играть больше, – тихо сказал он. – Не на чем. Эх!.. – Постояв, он взял баян в руки, потрогал кнопки, покорно вдавливавшиеся под его пальцами. Потом, вздохнув, шагнул к выходу. Выпрыгнув на насыпь, он на мгновение остановился и вдруг, широко размахнувшись, швырнул баян в придорожную канаву, затянутую тонкой корочкой льда. Баян ударился о лед и, проломив его, наполовину погрузился в воду. Часть черной коробки осталась сверху, и на ней мутно блеснули уцелевшие перламутровые кнопки.

– Зачем бросаете, товарищ старшина? – спросил удивленно пожилой солдат, куривший козью ножку.

– Сломался... – монотонно ответил Голубовский.

– Коли сломался, так починить надо. Может потом и сгодится.

Он переждал, пока старшина удалился и, подумав, подошел к канаве. С хозяйственной солидностью он извлек баян из воды и покачал головой.

– Ишь, как садануло. Верно, из пулемета, – пояснил он подошедшему товарищу.-Видишь, дневалил я. Вы-то повыскакивали, как зайцы, а я остался. И только отошли мы немножко – немец нас и накрыл. Да только зря. Машинист наш, видно, лихой парень. Его не проведешь. Летчик думал, что мы ехать будем, а он возьми да и останови поезд. Затормозил так, что я чуть было о стенку лбом не грохнулся. И не попали бомбы. Так мы его и надули. Он думает, что мы встанем, а мы едем. Он рассчитывает, что мы поедем, а мы стоим. Однако, зря немец старался. Баян, правда, как видишь, того... подбил... – Солдат добродушно усмехнулся в усы и деловито задымил цыгаркой, перекинув разбитый баян из одной руки в другую

– Ну, а страшновато было? – спросил его собеседник.

– Да ведь страх – не деньги. Чего его при себе держать? Нешто я в первый раз самолетики эти самые вижу? Слава богу, за год-то и не в такие переплеты попадал. Нашему брату-солдату о страхах говорить не приходится. Русские мы! Понял?

День клонился к вечеру. Стало холоднее. По снегу от теплушек побежали длинные тени. На насыпи никого не осталось. Лишь изредка кто-нибудь появлялся с котелком в руках, набирал снег и опять возвращался в теплушку.

Ростовцев подошел к своему вагону, где его ждали бойцы и Ковалев. При его появлении все поднялись. Ковалев, игравший в карты, доложил:

– Товарищ лейтенант, взвод находится на отдыхе. Происшествий никаких не случилось. Все в порядке.

– Вольно! – ответил Ростовцев и подсел к столу, на котором были разбросаны карты.

– Не хотите ли с нами в козлика, товарищ лейтенант?
– предложил сержант Антонов, парень с веснушчатым лицом. – Только не садитесь с младшим лейтенантом, – предупредил он, улыбаясь. – Ему сегодня четвертого козла рисуют.

Все осторожно засмеялись. На импровизированном столе, действительно, лежала бумага с четырьмя нарисованными чудовищами.

– Ну-ка и мне сдайте, – попросил Ростовцев. – Хочу сразиться с моим помощником... А тревога как у вас прошла? – спросил он Антонова, принимая карты.

– Все благополучно. Только когда немец отбомбился, младший лейтенант угостил его из автомата. Ему это не совсем понравилось, и он соответственно нас поблагодарил. Ни в кого не попал – все мимо.

Ростовцев нахмурился. Стрелять без разрешения по инструкции не полагалось, потому что это могло выдать местоположение замаскировавшегося взвода. Горячность Ковалева могла обойтись дорого.