С первого взгляда майор не показался Ростовцеву страшным. Это был приземистый человек с серыми худыми щеками. Кожа его лица морщинилась, собиралась в складки. Усы, щетинистые, седеющие, закрывали совершенно губы, потому что при разговоре он наклонял голову вниз и смотрел на собеседника исподлобья. Форма на нем сидела безукоризненно. Было заметно, что майор тщательно следил за одеждой. Звездочки на новеньких полевых погонах блестели желтоватым светом. Выслушав рапорт, майор уперся глазами в лицо Ростовцева, затем скользнул взглядом по его фигуре и грубовато бросил:

– Почему одеты не по форме?

«Начинается!»-тоскливо подумал Борис, не понимая толком, в чем дело.

– Почему не одели погоны, я вас спрашиваю?- повторил майор, раздраженный молчанием Ростовцева.

Борис вспомнил, что еще будучи в пути он узнал о введении новых знаков различия. Нашить погоны он так и не собрался и явился по вызову в старой форме с кубиками в петлицах. Он заговорил не совсем уверенно, объясняя, что у него не было времени сделать это. В середине объяснения майор резковато отрезал:

– Чтобы больше со старыми знаками различия я вас не видел! Поняли?

– Понял, товарищ майор!

– Ну и хорошо. – неожиданно смягчился майор. – А теперь здравствуйте и садитесь.

Ростовцев, слегка ошарашенный переходом с гнева на милость, осторожно опустился на стул.

– Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать? – спросил майор.

– Я приехал сюда воевать, – ответил Ростовцев, которому вопрос показался неуместным.

– Вы хотите сказать – учиться воевать? – поправил его майор. – Вы ведь из гражданки?

– Да.

– Ваша гражданская профессия?

– Я работник сцены.

– Оперный артист, то-есть?

– Да.

– Ага, – удовлетворенно произнес майор. Он вытащил портсигар, закурил сам и предложил Ростовцеву;

– Спасибо, – ответил тот и взял папиросу..

– При штабе дивизии, – заговорил после паузы майор, – организуется ансамбль песни и пляски. К нам поступил запрос о выявлении и подборе сил.- Он замолчал и выжидающе посмотрел на Ростовцева. – Не находите ли вы, что ваша кандидатура подойдет?

– Я бы просил не посылать меня в ансамбль, – ответил Борис.

– Почему?

– Я хочу на фронт и не испытываю особого влечения к... пляскам.

– А если я откомандирую вас приказом?

– Простите, но я подам рапорт по команде о направлении меня на передовую.

– Гм...- произнес майор. – Упрямый вы человек... Впрочем, я упрямых люблю. Так, значит, решительно отказываетесь?

– Решительно.

– Ну, хорошо. Неволить не буду. Вернемся к тому, с чего начали. Что вы умеете делать кроме игры на сцене? Вы не обижайтесь, пожалуйста, – поспешил добавить майор, заметив недовольную мину Ростовцева.- На войне очень важно делать то, к чему человек больше привык.

Ростовцев на секунду замялся, но потом решительно сказал:

– Товарищ майор, кажется, единственное, что я хорошо знаю, это – музыка. Но было время, когда я не занимался и музыкой. Однако я научился! Я полюбил ее и поэтому научился понимать и выражать так, чтобы и другие поняли. Мне кажется, что самое важное – это захотеть, и тогда можно овладеть любым делом, любой специальностью. Я думаю, что вы можете дать мне любое задание.

Майор, попыхивая папиросой, исподлобья посматривал на Ростовцева. По его лицу нельзя было понять, нравились ли ему те слова, которые он слышал. Но Борис не искал эффекта. Ему просто хотелось доказать этому суровому человеку, что он, хотя и не бывавший в настоящих переделках, все же не представляет собой такого неженку, каким, вероятно, был в глазах майора. С другой стороны, ему было досадно и оттого, что люди, с которыми он сталкивался, сразу меняли к нему отношение, когда узнавали, какова его профессия. Они начинали смотреть на него, как на какое-то чудо. Вначале ему это нравилось, но постепенно стало даже неприятным, потому что порождало какую-то отчужденность. То, что в нем видели нечто необыкновенное, делало его взаимоотношения со знакомыми натянутыми, официальными. А здесь, среди новых для него людей, кроме всего прочего, примешивалось и еще одно: Борису казалось, что они не верили в его способность так же переносить опасности и трудности боевой жизни.

Когда Борис замолчал, майор не спеша потушил папиросу в переполненной пепельнице, вздохнул почему-то и из-под бумаг вытащил карту.

– Идите сюда, – сказал он, разостлав ее на столе.

Борис поднялся.

– Вот это, – сказал майор, ткнув пальцем в карту, – район наших боевых действий. Кстати, вы имеете понятие о военной тайне?

– Так точно, товарищ майор!

– Ладно. Итак, к делу. В этом месте мы будем через десять дней. Мы должны высадиться на станции Кочкома и занять оборону на шестьдесят шестом километре к западу. Нашу оборону и станцию связывает вот эта шоссейная дорога, – майор скользнул карандашом по извилистой линии. – Это будет магистраль, по которой мы будем получать снабжение припасами и продовольствием. В каком состоянии находится эта дорога, сказать трудно. Думаю, что в незавидном. Местность здесь болотистая, трудно проходимая, поэтому дорога будет для нас чрезвычайно важна. Что из этого следует? – спросил он неожиданно Бориса.

– Что ее нужно улучшить...

– Правильно. Еще?

Борис замялся, не зная, что ответить.

– А еще надо на станции, являющейся связующим звеном с железной дорогой, иметь боевое охранение. Здесь мы устраиваем перевалочную базу, которая будет для нас сердцем. Дорога же будет нашей артерией. Понятно?

– Понятно, товарищ майор.

– Начальником перевалочной базы назначается лейтенант Ростовцев, его помощником младший лейтенант Ковалев. Старшина медслужбы Голубовский будет заведывать медпунктом и эвакуацией раненых. Гарнизон базы будет состоять из пятнадцати человек бойцов взвода младшего лейтенанта Ковалева и двух санитаров.