— Ладно, иди! — кивнул генерал.

Леонид тихо вышел из комнаты и осторожно притворил за собой дверь.

Китайская Восточная железная дорога была построена в период 1897–1903 годов, перерезав Маньчжурию с запада на восток почти прямой линией, вдоль которой выросли десятки станций, обросших постепенно небольшими городами и поселками. «Полоса отчуждения», тянувшаяся вдоль железной дороги, явилась как бы продолжением России, вклинившейся на территорию Китая. И хотя станции и города носили китайские названия, но весь облик их, весь уклад жизни носил русский характер. Дома русской архитектуры, ничем не отличавшиеся от домов Тулы или Омска, русские названия улиц, многочисленные церкви, наконец преобладание во всех этих пунктах русского населения заставили, видимо, забыть первых поселившихся здесь железнодорожников, «старых кавежедеков», как называли их, что они не в России, а в Китае. С приходом Советской власти «полоса отчуждения» перестала существовать, но русский облик городов и поселков остался прежним, как и русский уклад жизни. Видимо поэтому волна эмиграции застряла здесь и плотно осела, оказавшись в обстановке, мало чем отличавшейся от той, к которой она привыкла в России. Здесь не надо было учить чужой язык, приспосабливаться к чужим обычаям. Здесь все было русское: русский язык, русские школы и институты, русские церкви и русские магазины, русские названия улиц. Здесь в пасхальные дни над городами и поселками гудел колокольный перезвон, ездили на лихачах подвыпившие визитеры, в праздник крещения в «иордани» купались верующие, уезжавшие потом домой в кошевиках. Все было как в старой, дореволюционной России. Казалось, жизнь остановилась здесь где-то на рубеже прошлого и нынешнего столетия и стала «полосой отчуждения» от всего остального мира. И хотя Россия была рядом, а не за морями и океанами, но она стала для русских жителей Маньчжурии совсем неизвестной страной, жившей какой-то иной жизнью, не имевшей ничего общего с той, которая законсервировалась на узенькой полоске земли, тянувшейся вдоль Китайской Восточной железной дороги. И этот русский облик Харбина и других городов и поселков, примыкавших к КВЖД, заставлял большинство русских забывать, что они живут не в России. Считалось, что Харбин, именовавшийся до революции «русским» городом, таким остался и после нее, и хотя китайские власти были хозяевами Миньчжурии, но изменить дух и уклад русской жизни они не могли.

Возможно поэтому Леонид так незаметно для себя вошел в эмигрантскую жизнь, так быстро стал забывать недавнее, сравнительно, прошлое, когда он жил в России. Изменились только города, их географическое положение, но мало чем изменился сам уклад жизни, кругом тоже были русские, учился он в русской школе, только она тут называлась гимназией, а вникнуть в разницу идеологий между прежним и теперешним он смог только потом, много позднее, став взрослым человеком.

А как сейчас вспоминалась ему жизнь в России? До революции он был совсем малым ребенком, но помнил небольшую квартиру, уют, заботливую бабушку, ласкового отца. Помнил, как тот ушел на войну и больше не вернулся. А потом шли тяжкие воспоминания: стрельба на лицах, в городе то белые, кто красные, белополяки, чехи, голод, тиф. Смерть бабушки, распухшие от голода и холода пальцы, так как нечем было топить, поездка матери в деревню за хлебом, рваная обувь и заношенная до последнего одежда, вечное желание есть. Потом стало немного легче — установилась советская власть, но было еще голодно. Он помнит, как через весь город ходил два раза в день в столовую, где было организовано питание детей: утром там давали кружку чая с молоком и большой ломоть хлеба, а в обед крупяной суп без мяса и миску каши. И только последние два года до отъезда жизнь в России стала легче — уже не было голода, наладилось ученье, но еще было плохо с одеждой и обувью.

А здесь он встретил совсем иную жизнь. Семья дяди Семена жила богато и сытно, в Харбине его в первую очередь поразило обилие магазинов, булочных и кондитерских, встречались шикарно одетые мужчины и женщины. Выходило, что здесь жили лучше?! А к тому же и в школе и в газетах все время твердили, что в России плохо оттого, что у власти большевики, что только из-за них «многострадальный» русский народ претерпевает муки. Когда, де, был царь-батюшка, то все жили в достатке, никто не знал ни гражданской войны, ни исхода за границу. А вот теперь!

Могли ли дети знавшие Родину в годы, когда это понятие не идет дальше родительского дома, разобраться — где правда о ней, а где ложь? И было бы неправдой утверждать, что вся дальневосточная эмиграция была настроена враждебно к Советскому Союзу. Большинство просто не знало о ней правды. Молодежь, выросшая за рубежами Родины, имела о ней абстрактное представление; часть старшего поколения, по тем или иным причинам попавшая в Миньчжурию, скоро погрязла в личных маленьких интересах, в борьбе за существование.

Но среди этой серенькой массы людей, живших вне Родины, были матерые волки, хищно щелкавшие зубами при одном упоминании о Советской России, жившие неукротимым желанием расквитаться с теми, кто вышвырнул их за пределы земли, на которой были их поместья и угодья, кто лишил их привилегий, кто хотел уровнять их с «мужиками». Характерно, что среди военных, попавших в эмиграцию, не было рядовых солдат. Но зато подполковников, полковников и генералов было множество. Но командовать им было некем.

Впрочем, как сказать! Была молодежь, которую можно было соответствующим образом воспитать, обучить и сделать послушным оружием в руках тех, кто тешил себя надеждами на возвращение в Россию на белом коне. И различные организации типа мушкетеров, крестоносцев «черных колец», монархических и не монархических толков, были поставщиками кадров для «воинства», руками которого честолюбивые генералы думали в будущем свергнуть советскую власть. А молодежи прельщала форма, ей нравилось подобие какой-то воинской дисциплины в этих организациях, так как юноши в большинстве тяготеют к военной службе и мало кто в юношеские годы не мечтал стать военным.

И как водоворот втягивает щепки в свою мутную воронку, так втягивалась эмигрантская молодежь в дело, суть и задачи которого она смутно понимала, не задумываясь над истинной сущностью заманчивых военизированных организаций и конечной целью, ради которой они создавались. Много лет спустя Леонид неоднократно задавал себе вопрос — как он мог оказаться в гуще эмигрантских антисоветских организаций? Ведь ничто, казалось, не связывало его с эмиграцией — ни происхождение, ни потеря каких-то ценностей в годы революции, ни участие в гражданской войне кого-нибудь из родственников. Что же тогда втянуло его в круг людей, чуждых ему, казалось бы, во всем?! Бытие определяет сознание? С волками жить — по волчьи выть? Или просто бездумное отношение ко всему в жизни?…

Слово «фашизм» все чаще стало фигурировать в лексиконе русских эмигрантов. Бульдожья физиономия Муссолини стала появляться на страницах эмигрантских газет и журналов в сопровождении текстов, лестно обрисовывающих деятельность итальянских чернорубашечников, расправлявшихся с коммунистами и всеми несогласными с режимом дуче. Антикоммунистическая деятельность дуче и его сподвижников явно импонировала русской эмиграции и вселяла надежду на то, что она не одинока в своей вражде к коммунизму.

А в Германии бывший обитатель венских ночлежных домов, ефрейтор, а затем секретный осведомитель рейхсвера Шикльгрубер, объявившийся под именем Адольфа Гитлера, организовал национал-социалистическую партию, основной программы которой стали расизм, антикоммунизм и антисемитизм. «В нашем полку прибыло!» — говорили «вожди» русской эмиграции. И когда в 1925 году вышла книга Гитлера «Майн кампф» — «Моя борьба», в которой были открытые призывы к войне против Советского Союза, личность автора, никому до тех пор неизвестного, кроме рейхсверовской охранки, привлекла внимание русской эмиграции. Правда, первоначально этот интерес зародился в рядах западной эмиграции, а затем появился и среди дальневосточной. Стали поговаривать о том, что в Италии и Германии создается явная угроза коммунизму, а, следовательно, более реальными становятся и чаяния на падение власти большевиков в России. И вскоре ряды эмигрантских организаций пополнились новой — российским фашистским союзом, организованным Константином Родзаевским.