Отец боялся потерять девочку.

«Ну, зачем? зачем она ей вдруг понадобилась через столько-то лет!?» — терзался он, понимая, что состоятельной матери с её обширными связями ничего не стоит отсудить дочь.

Так бы оно и случилось. Но тут началась вся эта неразбериха с оборотнями…

И вот они оказались среди снежной пустыни, в кольце чёрных лесов, заполонённых хищниками. Но и здесь волчица настигла их. Она сплотила вокруг себя стаю, которой не было равных в этой местности. Её отборная армия насчитывала полсотни волков — меньше, чем в остальных стаях, — но зато каждый из этих пятидесяти стоил троих обычных. Волчица, в отличие от других вожаков, не принимала в свои ряды кого попало — только самых огромных и сильных монстров.

Ум и свирепость — главные её черты. Ими она утоляла свою неизлечимую жажду власти и делала послушной целую ораву могучих самцов. Они действительно пресмыкались перед её яростью. Её грациозность и ложная внешняя слабость сыграли бы злую шутку с тем, кто пошёл бы наперекор её указаниям и прихотям: сама бы сдохла, но наглеца разорвала бы на ошмётки. И раз все подчинялись ей, наверняка, бывали случаи, причём публичные: сами ведь пока не увидят — не поверят.

Но, как и в прошлой жизни, жестокости порой она находила замену. Белошёрстая владычица была единственной самкой в стае и тем, кто этого заслуживал, позволяла брать себя. А потому её волки действовали не всегда из побуждений одного страха. Все мечтали близости с ней и старались угодить, но не у всякого получалось.

Но даже влечение к ней не перевесило её последнюю затею — принять в стаю маленькую девочку, которую волки считали за нечто неестественное и пред которой трусили гораздо больше, чем перед волчихой.

Убить — да, но существовать с девчонкой бок о бок — ни за что!

Разумеется, все помалкивали…

Волчица и так знала отношение оборотней к своей дочери и на мнение стаи плевала. Ночами она затаивалась в снегу и следила за сиротливым домом и её защитником.

А отец крошки, будь он проклят, никогда под покровом тьмы не отдалялся от своего чада!

Днём человек-волк вел хозяйство спокойно: царство света и на километр не подпустит монстров к избе.

Охота, лесозаготовка и некий вид сталкерства сделались тремя основными его занятиями. Вернее, тремя средствами. Главной обязанностью была забота о любимой дочери. Все свободные часы и минуты отец посвящал ей.

Он усаживал её к себе на колени, перед колышущимся огоньком печи, и они вместе листали и читали книжки, разглядывали красочные картинки и оживляли в своём воображении эти весёлые, бесхитростные истории. Вместе они рисовали. Она — для него, неумело и робко; он — для неё, искусно и много. И только самое светлое и доброе. А иногда они расставляли на полу мягких игрушечных зверят и разыгрывали милые и забавные сценки. Отец создавал для героев уморительные голоса и сюжеты, над которыми они вдвоём тешились. Глаза дочери даже слезились от смеха. Когда девочка обнимала отца и целовала в колючую щёку, радуясь, что всё закончилось хорошо и не могло закончиться иначе, он тоже плакал — от боли, которую причиняло оборотню её сияние, — но лишь крепче прижимал к себе девочку.

А она совсем не пугалась его мохнатого и зубастого облика. Но в последнее время спрашивала порой, проводя пальчиками по серой волчьей шерсти:

«Пап, а почему ты такой… смешной?» — и, быстро отдёргивая руку, опускала глазки, то и дело любопытно поднимая их на отца в ожидании ответа.

И он, уже успокоенный тем, что девочка называет его смешным, а не страшным, отвечал ей:

«Потому что я снюсь тебе, родная.»

Малютка переставала крутиться влево и вправо, стоя на месте, как это присуще детям. Шальные пружинистые волосы и юбочка прекращали кружиться; личико обретало удивление, задумчивость, на мгновение даже грусть…

«Значит, домик и собачка тоже снятся? И снег тоже? И зверятки, да?» — спрашивала она с тем же интересом, снова по-ребячьи повертевшись.

«Да, солнышко,» — кивал отец.

Дочка, поразмыслив, разглядывая потолок, вдруг становилась серьёзной.

«Тогда я хочу проснуться!» — требовала она.

На это оборотень опускался на пол, обхватывал обеими руками колени и утыкался в них мордой, уныло свесив уши и тихонько подвывая. Растроганная девочка бросалась к нему и спрашивала, почему он опечалился.

«Мне будет одиноко без тебя! — горевал он. — Тебе невесело со мной, да?»

«Очень весело! — спешила она успокоить его, заключала в хрупкие объятия и гладила по косматой голове. — Бедненький! Ты обиделся, да? Не плач, пожалуйста! Ну… Ну, хочешь, я буду навещать тебя и играть с тобой!»

«Правда? — улыбался он и вытирал слёзы мучений, которыми опаляло всё то же немеркнущее сияние дочери. — А давай… Давай, ты станешь просыпаться по вечерам. И там, в твоём настоящем мире как раз будет утро. А вечером снова засып а ть и ко мне возвращаться… Договорились?»

«Да! — звенела она весенней капелью и опять кидалась к нему на шею. — Пап, а почему ты сейчас плачешь?»

«От радости, душенька моя!.. Только от радости!.. — всхлипывал он, едва усмиряя крик. — Скажи, ласточка… А то, настоящее, какое оно?»

«Ой, папа, там так светло! Так тепло! — восторженно щебетала она и загибала пальчики, пересчитывая все блага того, доступного лишь ей мира, и тут же весело и беспечно сбивалась со счёта. — Там ручейки, берёзки, полянки с цветочками, кузнечики… Там, там… Там воробышки… и радуга после дождика! Там ты, папа, только не пушистый, а такой… Там мама! Мы обе с ней в красивых платьях. И мы все вместе, втроём, водим хороводы. Нам хорошо!»