– Ну, ну, милая, - наклонился к ней смущенный старик.
– Ну же, достатошно. Вы сегодня прекрасно пели. Ну, достатошно, достатошно…

Наконец, женщина, пресытившись лаской мужской руки, успокоилась, размякла, повеселела; достала из кармашка носовой платочек, утерла черные от туши слезы и, в последний раз ударив по подолу, словно беря финальный аккорд, громко, с вызовом сказала:

– Трям-трям!!!
–

– после чего с достоинством поднялась, красивой, легкой, чуть вихлястой походкой сошла со сцены и, послав зрителям воздушный поцелуй, как ни в чем не бывало скрылась за дверью. Избавленный от нужды сдерживать чувства зал восторженно взвыл. Особенно ликовала экстремальная Аделина, тут же заявившая, что «берет эту тетеньку себе» - ей, мол, не так уж и часто удается повеселиться от души; профессор довольно кисло заулыбался, но, в который раз не устояв перед Эдичкиным обаянием, махнул рукой и «дал добро».

Назавтра пришел и наш с Саньком черед. «Единственный среди нас джентльмен», как язвительно обозвал его Калмыков, взял под свое крыло тоже «джентльмена»: трагически тряся сальными седыми патлами, Валерий Иваныч (облезлый, косматый, беззубый и злобный дед в синем спортивном костюме) хриплым шепотом поведал нам страшную тайну, до которой дошел своим умом: так называемый «кабинет трудотерапии», где мы сидим сейчас как ни в чем не бывало, представляет собой не что иное, как газовую камеру, - здесь уничтожают пациентов, неугодных властям. «Вон, видите, - указал он корявым пальцем куда-то вверх, - трубка торчит?..» И впрямь, в правом верхнем углу «душегубки» виднелось нечто, похожее на выхлопную трубу.

Мне досталось тихое, робкое, полноватое, стриженое «под горшок» существо в розовом халате и огромных с толстенными линзами очках; оно как-то сразу понравилось мне своей застенчивостью, - а также тем, что, единственное из всех, обошлось без мелодраматических эффектов, назвав лишь свое имя (Ольга) и возраст (сорок два года). Я сразу почувствовала в ней что-то близкое себе. Но профессор сказал, чтобы я не особенно-то обольщалась: работать с ней, предупредил он, будет ой как непросто - если вообще удастся ее разговорить; ибо молчит она не из соображений хорошего вкуса и такта, а просто потому, что страдает шизофренией с симптоматическим бредом преследования в очень острой форме.

3

История О. (как принято выражаться в нашем узком научном кругу), становится интересной начиная с ее тридцати восьми; до этого, если верить показаниям близких, никаких ярко выраженных странностей за ней не водилось… ну, разве что какая-то неестественная, истерическая привязанность к матери, старухе на редкость капризной и вечнобольной, как бывают вечнозеленые деревья. Ольга до того боялась хоть на полчаса оставить ее без присмотра, что в один прекрасный день уволилась с хорошей, высокооплачиваемой работы (она была учительницей в начальных классах престижного лицея, дети ее обожали!) и переквалифицировалась в надомницы, научившись вязать крючком тончайшие ажурные шали: таким образом она обрела счастливую, давно вымечтанную возможность не отходить от «мамулечки» ни на шаг.

Идиллия продолжалась вплоть до того дня, как вредная старушенция, демонстративно оскальзывающаяся на кухонном линолеуме или гладком кафеле ванной всякий раз, как дочери случалось отвернуться, добилась, наконец, своего, неожиданно для себя самой рухнув посреди прихожей и, как вскоре выяснилось, сломав шейку бедра. Спустя несколько месяцев она скончалась, - а несчастная дочь, считавшая себя материубийцей, не покончила с собой разве что потому, что как раз в те дни брат с женой, уехавшие лечиться от стресса на пляжи Шарм-эль-Шейха, подкинули ей на подержание двух малолетних племянников - старшую девочку и младшего мальчика (которым, может, и стоило бы такую жабу подложить, чтоб не изводили добрую тетю разными мелкими пакостями - Ю.С.). Давние, еще по лицею, подруги - дамы не Бог весть какой тонкой душевной организации - в один голос подзуживали Ольгу «учиться наслаждаться свободой», что в их понимании значило удариться в грубый разврат; несчастная, никем не понятая сирота вскоре устала отмахиваться от их лобовых намеков и, чтобы не вводить себя в искушение, попросту перестала впускать в свою жизнь назойливых доброжелателей - купила себе телефонный аппарат с АОНом, поставила всех в «черный список», да и сама старалась пореже выходить из дому.

Признаться, в первые дни она частенько ловила себя на чувстве редкостного, никогда прежде не испытываемого блаженства, причины которого сперва не понимала, и лишь потом до нее дошло, что это - одиночество; она еще долго с ужасом корила себя за невольное предательство, и вот тогда-то, кажется, и началось то странное, что стало началом ее болезни: время от времени Ольга будто бы ощущала на себе чей-то пристальный взгляд, зоркий, оценивающий и, пожалуй, недружелюбный. Это случалось все чаще, и в конце концов дошло до того, что она почти физически чувствовала, как невидимые щупальца шарят по ее телу. Будучи натурой впечатлительной и склонной к мистике, она поначалу решила, что, повидимому, за ней таким образом присматривает покойная мать - что само по себе и неплохо: получалось, что она, Ольга, вовсе и не осиротела, «мамулечка» по-прежнему живет где-то рядом, а если как следует напрячь воображение, то с ней, пожалуй, можно даже перемолвиться словечком…

Но вскоре Ольге пришлось отказаться от этой благостной иллюзии, ибо невнятное бормотание, которое исподволь начало преследовать ее днем и ночью, едва ли могло принадлежать ее матери: у той, что греха таить, голос всегда был немного визгливый, а этот - низкий, басовитый, одним словом, мужской; вслушиваясь, Ольга научилась различать даже два голоса - бас и баритон. Со временем к ним присоединился еще и тенор… Силясь понять причину странного явления, Ольга напрягала слух до предела. Впрочем, навязчивое бормотание и без того с каждым днем становилось все отчетливее, и вскоре Ольга начала разбирать отдельные слова, а затем и целые фразы, которыми обменивались невидимые собеседники. Поначалу это даже забавляло ее, как забавляет подслушивание чужих телефонных разговоров, но как же она была испугана, когда в один прекрасный день услышала: «А вы знаете, что она до сих пор девственница?..» - и еще много такого, чего она впоследствии не решилась повторить даже главврачу - там были очень интимные подробности. Так значит, это не она подслушивает, а за ней подглядывают - подглядывают мужчины!.. Но кто они, эти наглецы?.. Зачем наблюдают за ней?.. И где прячутся?..

Некоторое время Ольга грешила на соседа: к нему и впрямь часто заходили друзья пропустить рюмашку-другую, - и веселые их голоса, то и дело доносившиеся с лестничной клетки, в какой-то момент показались ей знакомыми. Несколько раз она даже почти собралась с духом, чтобы вызвать милицию, но что-то ее удерживало. И слава Богу - ибо говорливые бас и баритон вскоре стали сопровождать ее в магазин, и в сберкассу, и даже на прогулки в березовую рощу, расположенную близ дома. Бедная Ольга вся извертелась, пытаясь их обнаружить. Как бы не так!.. Притом с каждым днем голоса делались громче, а реплики - оскорбительнее: сначала мужчины попросту глумливо комментировали каждый ее шаг, каждое движение («О-о, смотри, пошла дура!»), затем принялись с мерзкими смешками обсуждать внешность («Н-да, ну и морда у нее… - Да что морда? Задница зато гляди какая!»), а ближе к осени до того обнаглели, что начали указывать ей, как вести себя в публичных местах («Разденься догола!» «Улыбнись вон тому парню, улыбнись, улыбнись ему, хи-хи-хи!»). Разумеется, Ольга по мере сил старалась их игнорировать - пусть хоть круглосуточно звучит в ушах грязная матерная брань!
– но в мозгу, наконец, забрезжила догадка: ну конечно, никакие это не соседи… Милиция тут не поможет… Забирай выше… Это КГБ! Тут все стало на свои места. Конечно, для такой мощной организации нет ничего невозможного, она прекрасно оснащена технически - тут тебе и приборы слежения, и подслушивания, и дальнего и ночного видения, и рентгеновского просвечивания, и спутниковой связи; а ведь она, Ольга, и раньше слышала - только почему-то не обращала внимания, - как жужжат в ее одежде вшитые туда «жучки» (она представляла их себе в виде крохотных, в миллиметр длиной, металлических букашек) и как тенор - ей почему-то казалось, что он главный во всей троице - тихо выкликает: «Роза, роза, я тюльпан! Прием!..»