Помещение, где мы очутились, напоминало зал какого-нибудь кафе или небольшого ресторанчика, и я тут же проследила свой ассоциативный ряд: круглые столики, предназначенные, как объяснил профессор, для занятий общественно-полезным трудом, которому в строго определенные часы предаются пациенты, склеивая коробочки для духов, часов и конфет, были расставлены в шахматном порядке, точь-в-точь как в «Пси», - а в торце расположилось нечто вроде широкого низкого подиума, чей пол, устеленный ковролином, как мог бы предположить, скажем, Гарри, завсегдатай злачных заведений, по вечерам утаптывали, разогревая публику, эстрадные артисты. Мысль эта неожиданно развеселила меня, и я улыбнулась. Оглянувшись на своих однокурсников, я увидела, что те тоже заметно приободрились. Аделина, присев за угловой столик, развязно поинтересовалась, можно ли курить, - и, не дожидаясь разрешения, смачно задымила, стряхивая пепел в пустую сигаретную пачку.

Рядом притулился озадаченный Санек. Голод сыграл с беднягой злую шутку: решив, видимо, что нас и впрямь тут будут кормить, он нетерпеливо барабанил крупными пальцами по голой столешнице, озираясь вокруг с откровенно-предвкушающим лицом посетителя кафе; увы, нигде не было видно ни барной стойки, ни даже скромного раздаточного окошечка. Вконец отчаявшись, Санек с досадой стукнул кулаком по ни в чем не повинной ДСП-шной доске.

– Официант, меню!
– не выдержала Эдик, все это время не без насмешливости наблюдавшая за алчной мимикой соседа по столу; пока доживала свой век вонючая «элэмина», она успела вконец освоиться и обнаглеть. Санек предостерегающе пнул ее под столом ногой. Но профессор Калмыков вовсе не рассердился, напротив: снисходительно рассмеявшись - все-таки Эдичка ему нравилась, - он ответил, что и ему эта комната напоминает уютную кафешку, где они в молодости любили сидеть с покойной женой, - однако это всего-навсего мираж утраченного прошлого: столовая, расположенная в соседнем корпусе на первом этаже, откроется только в 12.00…

Аделина расхохоталась: бедный Санек, чьи губы только что непроизвольно и жадно шевелились в такт речам профессора, на этих словах тихо застонал от разочарования - и упал головой на стол.

В тот день, выражаясь образно, хлеба мы так и не получили - зато не остались без зрелищ. Те были представлены экстравагантной, завернутой в цыганистый, черный в алых маках халат, густо загримированной пожилой брюнеткой, которая, ерзая на расшатанном венском стуле (профессор, невесть где добывший эту роскошь, заботливо установил ее в центре подиума), охотно делилась с нами своими горестями. Лечь в клинику, призналась она, ее уговорила дочь - «хорошая девочка, но немного нервная», органически не выносившая обычая Ирины Львовны вокализировать по ночам под аккомпанемент старенького фортепиано (Санек и Эдичка тихо захихикали) и почему-то особенно бесившаяся при звуках лучшего, любимого ностальгического хита из репертуара Клавдии Шульженко - «Три вальса». Тут она расправила плечи, одернула на коленях халат, выразительно откашлялась и в обступившей ее гнетущей тишине вдруг запела:

«Помню первый студенческий бал

Светлый, праздничный актовый зал,

Помню голос, такой молодой…» -

Голос у нее оказался хоть и пронзительный, но довольно-таки приятный и чистый; как бы аккомпанируя себе, она с силой ударяла растопыренными, чуть согнутыми пальцами по коленям:

«…- Что? Да. Что?.. Нет!

У Зины - красивые руки?!

Тридцать пять ей?!! Это бред!!..

У нее уже внуки!!!

Как это, как это я не права?..

Я и не думаю злиться!..» -

Напрасно она так, подумала я. Конечно, исполнение хорошей песни - пусть даже «а-капелла» - было, на мой взгляд, слишком ничтожным поводом для того, чтобы упечь человека в исправительное заведение; но, пожалуй, не стоило лишний раз потешать будущих специалистов, которые в этот миг, сами того не подозревая, являли собой картину глубочайшего горя - стол трясся, как на спиритическом сеансе. К счастью, женщине было на это наплевать. Песня «Три вальса», как знают любители ретро, построена, в основном, на диалогах - диалогах постепенно, куплет за куплетом, стареющей героини и ее верного спутника жизни (чей голос, впрочем, до конца остается за кадром):

« -Что?.. Да. Что?.. Не-е-ет,

Профессор, ты вовсе не старый!» -

– а у певицы, как на грех, оказался недюжинный актерский талант («демонстративная акцентуация», профессионально отметила я), и исполняла она эти диалоги очень старательно, со всем богатством интонационных оттенков, местами слегка переигрывая, - так что даже я, искренне сочувствовавшая славной пиковой даме, очень уж нелепо загремевшей в дурку за любовь к искусству, не могла не признать, что ее эстрадный номер смотрится довольно комично.

– Ах, как кр ужится голова!
– с пафосом распевала она, увлеченно ударяя руками по коленям, - как голова круж ится!!!

Тут Санек с Аделиной, не в силах больше выносить пытки юмором, заржали в полный голос; руководитель, почуяв, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, недовольно покосился на весельчаков и закричал:

– Достатошно, достатошно,спасибо!..

Песня оборвалась; женщина оскорбленно выпрямилась на стуле.

– Вам что же, Владимир Палыч, не нравится, как я пою?!
– спросила она надрывно, со слезой в голосе.

Точно с такой же фальшиво-драматичной интонацией говорила и шульженковская героиня в возрасте последнего куплета, - видно, певица не совсем еще вышла из роли. Калмыков попытался было ее успокоить - дескать, очень нравится, но, видите ли, регламент… - и он выразительно постучал пальцем по запястью, но сделал только хуже: ахнув, бедняжка Ирина Львовна закрыла лицо руками и затряслась в судорожных рыданиях.