и нас душили!» Тьфу ты, пропасть! Никак не

у годишь, никак не потрафишь. А вся причина — дело

ч> ладится... Тут еще лихо это самое, «черная

' мсргь». Разе я в том причина? Поветрие — оно повет- ро. и ость. Одно слово, ветер разносит незримо. Я тут при чем? Я что ли чуму эту треклятую придумал? Так и и сам ее страсть как боюсь! В драке помирать не

• ь, а от чумы страшно! А Москва шушукается:

руму нарочно пущают, чтобы москвичей настоящих мгпк выморить, а на их место казаков да татар Hoi (дить, а то ляхов-латинян». Я, вишь, чуму сею! И скажут же такое?! А тут еще долгогривые грызут-

и никак не поделются. Отдашь какую церкву тем,

• ры но старой вере, православные кулаки сучат, за

лупипки берутся. Оставишь каку церкву православным староверы на дыбки: «Щепотникам да табашни-

«м v гождает!» Ах, ты, господи!

А потом что это, в сам-деле, за жисть такая? Сиди, твое царское величество, как барбоска али кудлатка какая в своей будке на чепи, а наружу носа не смей показывать, а то тебе еще и голову каменючкой прошибут аль ногу переломят.

Тесно тебе, что ли?—удивился Хлопуша.

И знамо, тесно! Ну, Кремль, ну, дворец, ну, все такое. А радости много ли? Та же тюряха, острог казанский, только что малость побольше. А кругом— часовые. Вот и выходит, что лез в «анпираторы», а попал в колодники. А у меня от этого в грудях стеснение. Что такое? Я простор люблю. Я так: куды захотел, туды и полетел. Опять же у меня и сна-покоя нету. Только задремлешь, чудится, быдто кто подкрадывается толи с ножичком, то ли с кистенечком. Только и заснешь, как водки наглотаешься. А взялся за чарку, вы же рожи строите! И вредно, и опасно, и не подобает, и то, и се, и тому подобное! А, ну вас в тартарары! Ушел бы от всего этого! Да куда уйтить-то?

Привыкнешь!

Что-то не привыкаю! Все скучнее да скучнее делается! Не показывается что-то мне жисть такая! Да вон и ты не очень-то весел ходишь, Хлопка!

Лицо Хлопуши потемнело. Пугачев лукаво подмигнул:

Ай к весне дело идет, Хлопка?

Что ж, что к весне? — удивился варнак.

Енарал Кукушкин скоро сигнал давать почнет! Собирайтесь, мол, други верные, под зеленой шатер, на тихие зори, да на чистые воды, да на большие дороги!

Ну, вот еще что придумал?! — с неудовольствием сказал Хлопуша.— Ай бродягой заделаться прикажешь? После енералиссимуса-то?!

Нюжли во вкус вошел? — усомнился Пугачев.— Не похоже что-то!

И вдруг впился сверлящим взором в изуродованное, страшное лицо «генералиссимуса»:

А то, может, и впрямь смерти моей ждешь?

Зачем она мне понадобилась, смерть-то твоя? < 'помнись!

А есть которые и так бают: разлакомился, мол, fie пюсый. Хочется, мол, ему не только в енаралах, но И и царях побывать!

Хлопуша обозлился и сердито загундосил:

А ты мне скажи, кто сплетку такую плетет, так И I м\ и дохнуть не дам больше! Своими руками задушу!

Кто бает?—притворно заколебался Пугачев.— Ищи округ себя. Твои же дружки да собутыльники. Гямыо к тебе близкие люди, вот кто плетет... Может, и нпрлмь под тебя кто подкапывается из зависти...

А может, и сам ты вот тут, сейчас придумал!— (Инкринел Хлопуша.— Поймать захотел! Да сорвалось! II' поймал!

Пугачев заулыбался и вымолвил, подмигивая:

• Двистительно... Может, и сам придумал! А ты не Мрлись! Ты в моей шкуре побывай, так и не такое Придумывать станешь!

А ты бы поменьше придумывал! А то и спятить »м долго!

I м щ Пугачева тревожно забегали. Вздохнув, он гмую нымолвил:

Я и то боюсь! Мерещится по ночам... разное. Да ВМ Им-у разное такое... Русявый один представляется.

Ми кого пристукнуть привелось да ничего... А вот

Ну этот да еще Харлова-маеорша с братишкой..

А |" К.фмицкий еще. Придет, быдто, станет да и смот- мм любопытно, высматривает, говорю... А сам подми- ГИИИ! | Губами шевелит, а говорить не может!

Иона! — изумился Хлопуша.— Ну, русявого, ска- ЯИ'< ТЫ пришил. А Харлову с братишкой да Кармиц-

I и»' ты, а другой! Твоей вины нету! Пущай к тем

и Niuyr, которые их пришили!

А они ко мне лезут,— жалобно признался «ан-

|"1 -Да хоть бы сказали, чего им нужно! Легче

In i i i.n А то так: стоят да смотрят, да губами ше-

M'lfctfa,

Он пугливо оглянулся. Хлопуша съежился и вобрал голову в плечи.

Ну тебя! И на меня жуть нагнал!—признался он.— Мне, признаться, побитые не снятся, а вот Катька твоя, верно, мерещится. То ли во сне, то ли наяву.

Катька? Царица бывшая? Тю!