Расскажи, как они боролись и исчезали, как опасно вторгаться в твой истовый алфавит.

Буквоисповедь – суть твоего навсегда La scala,

Закулисная честность вне правил борьбы за рай.

Покажи мне, как ты отчаянно умирала, как еще ты умеешь истинно умирать,

сколько правил ты выведешь красным клеймом на спинах, неотмоленным словом –

в раскрытую правдой грудь, ради нового слога /с которым взлетать и гибнуть/

и во имя смертельного права в тебе тонуть.

Хочешь выжить, девочка, не тужить, становиться сильной, красивой, юной?

Изведи привычки и лишний жир, закачай остаток извилин в губы,

Вырастай из кожи, меняй её, как пальто – на шкуру, броню и панцирь,

научись глотать чужаков живьём, отрасти по когтю на каждом пальце,

харкай словом, как ядом, рычи и рви – не ищи себе ни родных ни ближних,

привыкай к кипящей смоле в крови, к кокаиновой тяге взлететь повыше.

Не проси, не бойся, не вой, не верь, становись волчицей / клыкастым клоном/,

чтобы быть полноправной среди зверей в этом мире, ставшем твоим загоном.

Твой самолёт тонет, как в полынье.

Наша весна перечтена по дням.

Как оказалось – мир не в самом тебе,

Мир – то, чем он становится без тебя.

И приручать тебя больно, грубо. Срывать твой голос. Ломать его.

Весенней лаской в сухие губы цедить жемчужное молоко до капли спелое и живое. С ногтей срывается острый свет напоминающий ножевое рубцами красными по спине – следы опасной войны двух падших на белый, смятый, льняной прибой – ты принимаешь в себя мой каждый руками созданный штормовой удар прицельный, фатальный приступ звериной жажды достать до дна/ насквозь пробиться, до ломки вызнать, как смертоносен девятый вал/ девятый крик твой, ко мне молитва – на пике неба.

Да будет так.

Твоя природа непобедима в уменьи сдаться моим рукам.

Ровно в полночь ей, как-то, сильней молчится (достает его снимок и варит мокко)

и, зачем-то, так нужно побыть волчицей, но, совсем, ни чуточки – одинокой.

Она смотрит на свет за его глазами, и тогда становится вдруг понятным,

почему так хочется стать цунами красоты невиданной, необъятной...

Сокрушительной, цельной, опасной силы, под которой прожженная твердь мягчает,

для которого он, большеглазый, милый, не важнее, пожалуй, соринки чайной,

не острее ромбика на печенье, не больнее спичечного укола,

чтобы он не имел для неё значенья – накатиться на руки его и город,

налететь и обрушиться без прогнозов, подминая под волны и сны, и ветер,

а потом отступить по равнине голой и его отсутствия не заметить...

Время вышло и дверь захлопнулась. Видишь – осень здесь.

Посиди. Притворимся: кто верным, а кто слепым.

Мы уже давно не в том благородном возрасте,

Где не ищут виновных, а значит и нет вины.

Посидим. Притворимся. Не в первый и не в последний нам

Дружелюбными, добрыми, память – чумы мертвей.

Улыбаться друг другу, курить нарочито – медленно.

Всё в порядке, мол, детка. Всё похеру. Всё окей.

Всё давно перечерчено, в прошлое перековано

Видишь – выжила. Видишь – выжил. Пружиной сжат.

"Новый дом, – говорю, – на четыре просторных комнаты"

И молчу: / до которого некому провожать./

Отвечаешь глотком из бокала. Холодной паузой

/Заряжаешь обойму мысленно. Взгляд – картечь/ :

"Время вышло. Пора." – И молчишь, как всегда: "Осталась бы".

Время вышло. Выходим следом. До новых встреч.

Предпоследние вздохи месяца. Дел немерено.

Я давно потеряла на ощупь твою ладонь...

В этом городе всё потеряно. Всё потеряно.