Шрифт:
Его спутник молча разглядывал пылающий горизонт и, как показалось Иванко, не очень внимательно слушал военного. Потом он повернул к говорившему свое лицо. И тут Иванко узнал в господине, одетом в партикулярное платье, своего бывшего эскадронного командира Сдаржинского.
– Ваше благородие… Виктор Петрович, доброго здравия! – выпалил единым духом Иванко.
Сдаржинский несколько мгновений разглядывал рослого загорелого парня с медной серьгой в ухе, одетого в просторный матросский костюм. Лишь лучистые глаза да светлые усы напоминали ему позабытое лицо молодого унтера.
– Иванко? Да неужто ты?!.
– Так точно! Самый.
– Смотри, каким молодцом стал! Что ж ты, шельмец, глаз в Трикратное за эти годы ни разу не казывал? Батько твой соскучился.
– А я ему, Виктор Петрович, письма да деньги через деда Чухрая часто посылал. А сам приехать к нему не мог – на море служил. Все в рейсах и часу не было… Да и что толку батьку повидать? Хворый он да гордый. Я его знаю – ему сочувствие мое – только боль в сердце. А вот хворь его излечить не могу… – Иванко грустно наклонил голову.
– Это ты верно говоришь. Болезнь у твоего отца тяжелая, но есть все же надежда поправиться. А у самого как?
. – Было хорошо. Подшкипером на шхуне по морям ходил. А вот вторую неделю на берегу. Встали кораблики наши на прикол. Султан через проливы хода не дает. Да еще суда под нашим флагом ихние корсары обстреливают.
. – А скажи, братец, правду, сии диверсии султанские ты сам видывал? – вмешался в разговор спутник Сдаржинского, высокий военный.
– Да, кстати, познакомься, Иванко. Это мой друг Николай Алексеевич Раенко. Прошу его любить и жаловать… Он человек ученый и по рассказам моим хорошо знает твоего отца. Можешь ему поведать все без утайки, как и мне, – представил Сдаржинский юнкера.
Иванко улыбнулся.
– Да что мне таить? Последний рейс труден был… Гнался за нашей шхуной корсар турецкий… Хотел, поди, пленить нас. Да мы, хотя у нас и девяти пушек не было, а у него, пожалуй, все тридцать, отстреливались. В мачту ему ядром угодили и ушли. Однако хозяин наш господин шкипер Родонаки потерял всю охоту рисковать своей жизнью и состоянием. Вот как пришли в Одессу – поставил шхуну на прикол, а команду всю изволил на отдых отправить.
– Так что же это ты прозябаешь в праздности?
– Так точно… Пока султан с греками войну не кончит…
– О, я вижу, ты, Иванко, великий политик! – рассмеялся Сдаржинский. Но юнкер даже не улыбнулся.
– Это очень похвально, что и простолюдины наши начинают понятие приобретать, – сказал он Виктору Петровичу. И обратился к Иванко. – Только не скоро султан с греками войну кончит, если мы не поможем. Вот если бы твой хозяин согласился на своей шхуне против султана в море пойти – это дело было бы преотличнейшее… Я ему помог бы – артиллерию хорошо знаю.
Иванко удивился.
– Вы бы на шхуне нашей не побрезговали в море?…
– Не побрезговал… Греки сражаются за вольность. Святое дело за свободу драться.
Юнкер и бывший подшкипер многозначительно посмотрели друг на друга.
– Такое мне уже не раз говорили. Да сам я за вольность греков готов с дорогой душой… Воевать-то я приучен. Виктор Петрович знает…
– Верно! С Бонапартом ты воевал добре! – подтвердил Сдаржинский.
– За чем тогда, братец, дело стало?
– За немногим. Хозяин мой, господин Родонаки, человек хороший и шкипер знающий, но боится в опасных плаваниях утратить свою шхуну. «Не для того, – говорит он, – я судно свое великими трудами приобретал».
– Ни за что?
– Ни за что!
– Гм… – мрачно протянул Раенко. – А кто тебе про вольность сказывал?
Иванко вопросительно посмотрел на Сдаржинского. Тот одобрительно кивнул головой: «Мол, говори, не бойся, юнкер не выдаст».
– Мне еще давно – в восемнадцатом году, один немолодой барин, ученый, о свободе греческой толковал. Тогда мы его на шхуне нашей в стародавнее городище, что у села Парутино [70] из Одессы возили. А сын его – кудрявый, веселый офицер, – слушая, все усмехался и говорил, что не только грекам, нам самим о свободе в первую очередь подумать не худо бы…
70
На Днепро-Бугском лимане Николаевской области.
– Так ведь это же Муравьевы были! Старший – Иван Матвеевич – историк маститый. А сын его – средний – Сергей Иванович. Непременно они! Я еще, когда Муравьевы-Апостолы в Одессу приезжали, с ними у поэта нашего Батюшкова виделся. Тогда они интересовались развалинами древней Ольвии и выезжали туда для ее изучения. Так, значит, ты их возил? Вот и выходит, у нас общие знакомые…
– Они, выходит, самые. Хорошие люди. Особенно молодой.
– Так тебе его мысли, что не только грекам, но и нам свободу надобно завоевать, пришлось более по нраву? Что ж! Я тоже к таким мыслям сочувствие имею, – лукаво засмеялся Раенко. И вдруг оборвав смех, спросил серьезно у Иванко: – Но ты, братец, поехал бы грекам помогать с мечом в руке?