Щеглов рассмеялся:

— Значит, сын тут прижился? А Виктор Григорьевич, кажется, уезжать надумал.

— Уезжать? У нас речи не было. Он пошутил. Вы не поняли. Виктор, это ж наветы на тебя…

— Ну, вот вы сами и выясните, мы мешать не будем. А завтра под вечер заезжайте ко мне, Виктор Григорьевич, потолкуем.

Я не поднялся. Растерянная Таня проводила их.

Подошла, прочитала забытую секретарем телеграмму.

— Ставят председателем. Я отказался, Тань… Будь оно все проклято, зачем я сюда поехал…

— Милый, ну что делать, ты попробуй… Ты знал, что это будет.

— …Кто за кандидатуру Казакова Виктора Григорьевича?

За столом — Щеглов, Николай Иванович, колхозный парторг, я. Поднялись руки. Не слишком густо, но поднялись.

— Кто против? Нет. Единогласно. Держите, Виктор Григорьевич.

Щеглов подвинул мне колхозную печать — знак власти, она лежала на столе. Поглядел я на нее, взял в руку. Вот и председатель.

— Есть справки, замечания?

— А сколько хлеба на трудодень выйдет? — с задних рядов.

— А соломы дадите?

— Чем птицу кормить, председатель?

Я не собирался врать — у меня было право на это.

— Больше пятисот граммов выдать не сможем. Птицеферму придется ликвидировать. За соломой пошлем бригаду в Поволжье. Удастся заготовить лишку — дадим колхозникам. Но сначала будем думать о фермах.

Загудели в зале: мой ответ не понравился.

— Я эту штуку не просил, — поднял я над головой печать, — Вы сами мне дали. А раз дали — слушайте. Ничего хорошего сулить не могу. Колхоз еще долго будет кашлять после засухи. Помогайте сократить этот срок.

Это и было моей тронной речью.

Моя тетя Нюра теперь работала на птичнике. И тем тяжелей мне было уничтожать птицеферму. Но делать нечего — подогнали грузовики, женщины ловят последних кур, переполох, перо до горы. Ходим с парторгом. Поганая миссия!

— Как пусто, так таким большим кажется, — говорит она про помещение. — Вот последнее, — показывает тройку яиц, — взять Кольке на заговенье, не сдавать же?

— Птица — не беда, живо восстановим, — говорю, — Со свиньями горе, молочных поросят… ох!

— Копили годами, размотали в неделю, — сыплет соль на живое парторг.

— Удержаться бы на плаву. Что с лошадьми решили?

— Старых придется в Казахстан продать, на махан.

— Придется. Уйдем от падежа.

Рука моя отвердела, я стал жестче, решительней, уверенней.

Снова гонит молодняк пастух-казах, теперь уже — в предгорья. За ним жена везет на телеге немудрый скарб: кошмы, котлы, сундучок кованый.

— Каримбаев, как переправишься — отбей телеграмму!

— Приезжай на бешбармак, товарищ Казаков! — кивает, улыбается.

— Ты там не больно бешбармачь, за каждую голову ответишь, — строжусь я. — Как снег ляжет, приеду.

— Кок-чай пить будем, подводить итоги будем.

…В селе, у мастерских, парторг говорит:

— Привез, Виктор Григорьевич. Только два и было. И то спасибо Щеглову, а то б нам не досталось.

— А ну, показывай. Кто плоскореза не видел, пошли!

Мощный угольник на колесах, как отличается он от вековечного плуга! Разговоры:

— Так он же пласт не обернет!

— Стерня торчать останется.

— Во дожились — лемеха не оттягивать…

— А ну, продерни!

Парень сел в трактор, протянул плоскорез. Поверхность с виду осталась прежней. Но я прошел по вспаханному — нога тонет. Мужики со мной, любопытствуют. В первый раз великая степь видит орудие, каким будут обрабатывать ее века.

— Вот это и есть конец эрозии, — говорю им.

— Думаете, не тронет ветер? — не верят.

— Испытано.

…За селом самолет снижается, «кукурузник». Глядим — на посадку пошел.

— Кого это бог несет? Дай-ка ключ.

Беру у кого-то из трактористов ключ, вскакиваю на мотоцикл, мчусь к самолету.

Не верю глазам своим: у самолета, в кожанке и сапогах, стоит брат Дмитрий. С ним прилетел Сизов.

— Повезло — застал, — говорит Дима, обняв меня. — Буквально на час. Хотелось взглянуть, что тут ветер натворил. А он твою Рождественку показал.

— Тут не один ветер виноват, — говорит Сизов. — Я ж говорил, Дмитрий Григорьевич, «сверху» нажим был страшнейший. А отдуваться — обкому…