Мягко подошел московский состав — специальный поезд студенческого стройотряда. На одном из вагонов тянулось: «Курс — планета Целина!» Перрон заполнили высокие парни и девушки в зеленых целинках — племя младое и незнакомое. Не побежали к буфету и кранам, вообще не спешили, мороженое не заинтересовало их — большая очередь. Не было тут ни бород, ни гитар, ни битл-музыки, но появление этого племени принесло на вокзал чувство какого-то стеснения. Я было стал расспрашивать — куда, зачем? Сдержанно, с превосходством живущих своим миром людей ответили: едут за Бийск. Что строить? Там скажут. Заработки? Видно будет.

Обычно это прекрасные работники, дисциплинированные и спаянные, и в совхозах им тем охотнее сдают на аккорд объекты, что с ними никаких хлопот: автономны, как инопланетяне. Свои поварихи, свои бригады, свои певцы, а мороженое всех цветов, цен и вкусов их ожидает дома даже зимой. Но они тоже были целинниками, и подступало суетное желание что-то объяснять им насчет этой вот «планеты», чтобы правильно поняли и не ставили в строку подгоравшие хлеба, людей с тюками (явно уезжавших) и томительный «хвост» у лотка с жидким фруктовоягодным.

Особого любопытства, однако, с их стороны не было; нужное себе они видели. Прогулялись, подсадили подружек, встали у открытых дверей — поехали. Подумать только, что выросли они после целины, что передача земли новому поколению людей (а передавать, по Марксу, нужно непременно «улучшенной») нами уже осуществлена!

Я не нашел многих знакомых поселков.

Это что ж, в райцентр переселились?

Идея воздать человеку за бураны и сушь долей благ и услуг, какая бы превышала кубанскую, пришла в головы лет двенадцать назад. В Благовещенке начали разом строить больничный городок и парковый пруд, ателье мод и широкоэкранное кино, Дом культуры и музыкальную школу — кержацкая обитель преобразилась в городок. Но за этот срок тот культурно-бытовой уровень, что поднял Благовещенку над райцентрами Кулунды, стал нормой для кубанского или ферганского колхоза, а пыльные бури, зачернив снег, подтолкнули явление, научно именуемое миграцией.

О миграции только и говорили при встречах.

Ах, встречи, встречи… Какие там счеты, при чем газетные ярости, когда столько прожито и можно вдруг сбросить дюжину лет! Никаких казенных столов с туманной, черт знает чьей оплатой, кулундинец рад тем, чем богат! Каждый по пятерке из кармана — и так хороша за рекой Кулундой магазинная килька с хлебом, так остер лук-ботун, крепок простой «сучок» и так высок строй разговора!

Петр Васильевич Шаршев, легкая рука — строитель кулундинского леса, повез нас взглянуть на десятилетние полосы. И друг на друга взглянуть. По-прежнему близорук и кудряв Федор Богачев, но какой певун был в своей Орлеанской МТС, какой лошадник завзятый, а теперь, увы, — начальник управления. А Гришаков Григорий Софронович, гляденский председатель, приятно похудел, весит уже только семь пудов, что при его росте — норма.

Тишина, закатное солнце, соболиная хвоя лиственниц и зеленая пучина меж их рядов… Как резки желтые ягоды облепихи, как белы стволы берез и как жалко, до внезапного молчания жалко, что снега своей тяжестью обломали столько ветвей у сосен!

Петру Васильевичу, говорит Богачев, теперь ничего не страшно — все равно напишут, как старому Нестеру на памятнике: «Человеку, украсившему землю…» Да впрямь ли ложился под трактор Нестер Шевченко, не давая распахать песчаную гриву, не легенда ли тут, чтоб Кулунде освятить свою войну с пылью? Кто видел, кто поднимал его? Нет, ложился, все точно, уже и в музее отражено, только вот сад померз, какой Нестер, уже опальный, снятый с постов, сажал и холил…

А Бакуленко Борис, тот бригадир-«крошка», что дрожки свои будто меж ног носил? Уехал, болеть стал. А Вася Леонов — ведь он действительно герой был? С переломанной ногой — гусеницей отдавило — в буран довел трактор от Рубцовки до совхоза… Ни слуху, с концом. Жестовский приезжал, Яков Васильевич, ему элеваторы показывают, памятник на «Ильичевом поле», где он пахал ленинским трактором, а старик одно: «Куда размотали народ?»

Нет с нами Кости Прудникова, доброго смеха Кулунды, и мы просто вспоминаем, как он в Завьялове выдал бабкам Рогового за славгородского попа, как напугал Акимочкина, явившись к нему в школу в темных очках и назвавшись заведующим крайоно…

А вечер переходит в белую ночь — они есть, есть на Алтае! Вода Кулунды на полночной заре тепла и мягка необычайно, бьют перепела, и Гришаков белым китом стонет на отмели от наслаждения.

Дорогой свет фар выхватит то тушкана, то плутоватого корсака, Богачев комментирует — вот тут Веселенькое было, кто-то и теперь пишет: «родился в поселке Веселенькое»… На восходе, дома, он кормит нас невыразимой окрошкой из погреба, и мысль о сне не приходит в голову, а вертится в ней беззаботное, подхваченное на току у давних студентов МЭИ: «Что Москва? Ерунда. Кулунда — вот это да!»

Уже третье июля, а ни росы на траве, ни облачка в небе. Барометр в управлении окаменел на «ясно».

— За что же такая казнь? — вдруг говорит Богачев, и нечего ответить ему, но можно понять, как он разучился петь.

Рассчитываем: если б влило сегодня, еще возможен урожай 1962-го — пять и две десятых центнера по району. Протянет три дня — шестьдесят пятый, то есть 2,6, только семена.

Кулунда в то лето — странное дело! — жила без лозунга. Вроде как вакуум починов, никак на Алтай не похоже.