История современного заселения началась 19 мая 1891 года, когда во Владивостоке была торжественно заложена Великая Сибирская дорога.

Монументальное деяние века, истинный подвиг народа, она по трудностям и быстроте сооружения не имела себе равных. Строила казна, вместо намеченных сначала 350 миллионов дело потребовало миллиарда рублей. Здесь были собраны лучшие инженерные силы, число рабочих достигало 89 тысяч. Начиная с девяносто третьего года стройка шла фантастическими темпами: ежегодно сквозь тайгу, скалы, болота и степи прокладывалось по 650 километров пути. Восемь тысяч верст новой магистрали, связав Балтику с Тихим океаном, поразили мир. «После открытия Америки и сооружения Суэцкого канала, — писали тогда в Париже, — история не отмечала события более выдающегося и более богатого прямыми и косвенными последствиями, чем постройка Сибирской железной дороги».

Рельсы, открыв вывоз, назначили цену сибирскому хлебу. Но царизм спешно поставил на пути этого зерна плотину — челябинский тарифный перелом. Тариф должен был спасти российского помещика от волны дешевой пшеницы. Второй плотиной служило общинное владение землей: распорядиться своим наделом крестьянин не мог, следовательно — был привязан к родному Горелову-Неелову.

Но нет плотин против революции.

Костры из помещичьих усадеб помогли П. А. Столыпину разглядеть выход. Жестокий сатрап, верный и умный слуга своего класса, он здраво рассудил, что «столыпинские галстуки» не всесильны там, где голодают. Стравить давление в котле гнева мешала община — ее разрушили. После 1906 года уже можно было дома продать надел, а за Уралом получить землю бесплатно. В. И. Ленин разоблачает реакционную подоплеку доброхотства царизма, его желание утилизовать земли в рамках крепостнических порядков. За приливами-отливами большевистская печать следит пристально, ибо «…разве может хоть один экономист, находящийся в здравом уме и твердой памяти, не придавать значения ежегодным переселениям» (В. И. Ленин).

Достиг ли умнейший из врагов революции своей цели — снижения малоземелья в западных губерниях, превращения самостоятельного мужика в оплот режима? Нет, так как ежегодный прирост населения в старорусских местах тогда составлял 2 миллиона человек, многократно превышая отселение. Нет, ибо сибиряки, «самые сытые крестьяне» (Ленин), быстрей других отвыкали от царистских иллюзий, — очень скоро убедился в этом Колчак.

Цели Столыпина и Тримайлов никогда не совпадали. Но в итоге…

Сибирь вышла в мировые поставщики лучшего продовольствия. Край был пробужден, в культурный оборот было введено 30 миллионов десятин угодий. Благодаря богатым пастбищам на одного человека восточных территорий приходилось втрое больше крупного рогатого скота, чем в европейской части, и из стран Старого Света только Дания приближалась к Сибири по обеспеченности скотом. Характерно: вывозились не богатства недр, не сырье, а продукты труда, причем наиболее ценные, способные отвоевать давно уже занятые рынки.

Сибирское масло шло в основном в Англию, и в Лондоне, при разговоре о масле, Ленин сказал про Сибирь знаменитое: «Чудесный край. С большим будущим».

Дед Тримайло свое сделал.

Раз предреволюционное переселение при всех муках, какие способен вынести только мужик, все же удалось, значит, дело велось с опорой на некоторые правила. В чем их можно полагать? Уезжавшего не манило назад (на родине ждали его безземелье и уже полная нищета) — раз. По приезде он получал ценности, какими мог пользоваться только здесь (прежде всего землю), — два. Жизненная перспектива, уверенность, что тут дела будут улучшаться наверняка быстрей, чем могли бы на родине, — три.

Жизненные критерии крестьянина начала века давно и бесповоротно сданы в музей. Но формула «человек ищет, где лучше» продолжает действовать.

В последний раз яровой клин выгорал на переломе лета 1969 года.

В Павлодар я прилетел двадцать восьмого июня. Приземлились на рассвете, было прохладно, в маленьком степняцком порту пахло полынью — не керогазом, как в Домодедове. Но сразу почувствовалась тревожная, мертвенная сухость воздуха, какой в европейской части не знают.

Хлеба еще держались, зелены были и нижние листья. Влага в почве пока тоже была, несмотря на доменно-жаркий ветер. Но температура на поверхности поднималась за сорок, влажность воздуха упала до тринадцати процентов, и растение испаряло больше, чем успевали перекачивать корни. Атмосферная засуха… В первых числах июля у нас, как правило, проходят дожди, но дотерпит ли пшеница? Каждый день уносил миллионы пудов. Подступало то нервное напряжение, какое крестьянин когда-то осаждал крестным ходом: хоть что делать, только не сидеть сложа руки.

С Павлодара я начал потому, что без знания дел прииртышских появляться на Алтае было нельзя: слишком часто приходилось в газетах и журналах колоть глаза своей Кулунде примером Павлодара. Гибельность творящей эрозию «пропашной системы» и вообще отвала с шестьдесят третьего года стала будто бесспорной, но край, прогремевший на всю страну ликвидацией трав и паров, несколько лет стоял словно на распутье. Приходилось писать без оглядок на принцип землячества. Доходило до разрыва дипломатических, так сказать, отношений.

Не так печатная критика, как само развитие событий, «созревание умов», а главное — приход в научный штаб Алтая подлинных ученых изменили курс, и с той же решительностью, с какой недавно все распахивалось «по пороги», Кулундинская степь взялась осуществлять лозунг — «Погасить пожар!».

Даже съев с кулундинцем пуд соли, не перестанешь дивиться его непоказному бескорыстию, двужильности в работе и неспособности жить без увлечения. «Солнечному, суровому, знойному краю я посвящаю всю мою жизнь» — так вслед за стойким Тулайковым могли бы сказать о себе сотни колхозных председателей, агрономов, партийных работников этой стороны, и не было бы в том никакой позы. Но минусы — это продолжение достоинств: организатора алтайского типа «заносит», ему не хватает холодной головы…