Шрифт:
…Ярость была такой, что, вырвавшись наружу, обломала ветви вокруг этих двоих и обрушилась сверху, бросив обоих на мох. Она выкрутила их суставы, кости захрустели, глаза стали вываливаться из орбит… она даже не знала, ее руки это делают или она стоит на месте… Однако двое молодых мужчин, судя по всему, профессионалов, мгновенно включили свои рефлексы и перешли в нападение. Вернее, собирались перейти. Пока не увидели ее лицо.
…они стояли, не в силах шевельнуться, и глядели в эти глаза, увидев в них глаза всех своих жертв, пока ветви деревьев все сильнее опутывали их руки, а змеи обвивали ноги. Они стояли до тех пор, пока несколько черных птиц откуда-то сверху не спикировали на них, целясь прямо в глаза. С воплем ужаса, слепые, метались они по лесу, пока не упали без сил. А потом, когда у них закончились силы для проклятий, просьб и криков раскаяния, их дыхание, одного за другим, прервал милосердный и быстрый прыжок огромного седого зверя, который безошибочно целился в шею…
Она уже подбежала к горевшей хатке, все еще надеясь успеть.
Намочив в корыте с водой куртку, она влезла в дом, пытаясь в едком дыму увидеть своего единственного друга, возможно, еще живого… В дыму она наткнулась на тело… нет, не он. Еще одно… опять не он… наверное, это те, кого должны были опознать как тех, в лесу…
Вот что-то шевелится в углу!.. То, что она увидела, уже не было человеком. Это было месиво из крови, плоти и лохмотьев кожи и одежды, которые нельзя было различить. Но глаза были еще открыты.
В них была та безмятежная ясность, которую она знала. Эта ясность отражала мир, в который эти глаза смотрели. Не наш мир. И все же он ее увидел. Губы слабо шевелились.
— Мы еще встретимся… Я ведь все же нашел твой костер… Иди… Спасибо, что пришла… Я все хотел сказать… ну, ты сама знаешь… только ты… Иди отсюда, я сказал!
Она не помнила, сколько времени пролежала в лесу на берегу небольшого болотца.
Огонь, как ни странно, не произвел лесного пожара.
Дом горел, как костер, на котором кремировали древних воинов.
Ей даже казалось, что пространство наполнилось лязгом мечей и звоном доспехов…
Наконец она почувствовала светлую улыбку отлетевшей души. «Возьми меня с собой!» — кричало все в ней. Но она знала правила.
Все было кончено. Все. Ее жизнь показалась ей вечным ожиданием, которое не оправдалось, и в то же время стало как-то спокойнее.
Впервые за много лет она почувствовала, что больше не чувствует этой мучительной тоски по несбывшемуся, не мучается от обиды за разлуку и предательство, не ждет…
Осталась пустота… по опыту она знала, что она заполнится… рано или поздно.
Будет конец лета, потом осень, потом зима… Все будет идти по своим кругам, и она будет идти по своей дороге, встречая и провожая людей и сущностей, отдавая и сжигая свое сердце, и снова оставаясь одна… пока… пока это будет нужно… откуда эти мысли? Какая разница…
XXIX
И действительно, жизнь шла своим чередом.
Вроде бы все проблемы разрешались. Или нет?
Может, это просто начало следующего витка событий? Ведь ЧТО-ТО же должно быть дальше?
Так думал Хранитель, размышляя о том, что же они натворили, и где теперь будет эта самая СИЛА, ради которой было столько шума?
Вроде бы как он все сделал. И что теперь?
А вот что: новый круг, а это значит: что это, собственно, значит?
Хранитель напряженно соображал. Думай, думай, вспоминай. Про открытие силы. Стоп. Ведь Дед тогда с мужиками землю открывал? Зачем? Что за проблема была? Посмотрим…
— Мы первые построим коммунизм, потому, что отказались от белорусского языка — всплыла в памяти цитата из речи руководителя партии в 1964, сказанные им на ступеньках Белорусского университета, возмутившая тогда все его существо. А что дальше? В тот год закрылась последняя школа в Минске, преподавание которой велось на белорусском языке. Гонения на церковь, как православную, так и католическую, закрытие множества приходов. Уничтожение языческих капищ (они-то чем уже мешали, казалось бы?). Правда, тогда нашелся кто-то умный из геологов, да и создал из камней священных, на которых жертву богам приносили, карту Беларуси в музее геологическом, сейчас уже в Минске, а камням присвоил статус музейных экспонатов.
То есть Хранители тогда тоже как-то боролись с этим. Уж как могли, наверное.
Да помнится, Дед говорил, что в то время запрещали держать коров, свиней. Люди в лесу в землянках их прятали. Хлеба не было, правда, появился кукурузный. Можно сказать, все недовольные были. И если говорить прямо, хотели тогда белорусов, как народ вообще уничтожить, чтоб остались, лишь русские по паспорту. И что значительно страшнее — выбивали память народную.
Мне, тогда как раз шесть лет было, так как раз и Дед тогда ритуал проводил, — вспоминал Хранитель. Как же не помнить, я же тогда первый раз самогонки Налибоцкой аж целых сто грамм выпил. Постоянно и теперь этим хвастаюсь.