— Я с удовольствием стал бы как все, — сказал Эблинг. — Но я никогда не знал, как это сделать.

— Значит, завтра?

— Завтра, — сказал Эблинг.

— Если ты опять не придешь, все будет кончено.

Беззвучно пробираясь наверх, он думал о том, есть ли этот Ральф на самом деле. Неожиданно ему стало казаться невероятным, что Ральф где-то там существует, занимается своими делами и ничего о нем не знает. Ведь очень может быть, что жизнь Ральфа с самого начала была предназначена для него, может, только по случайности они обменялись судьбами.

Снова зазвонил телефон. Он поднял трубку, выслушал несколько фраз и воскликнул:

— Отменить!

— Как, извини? — испуганно спросил женский голос. — Он специально приехал, мы так долго добивались этой встречи, чтобы…

— Я могу обойтись без него. О ком могла идти речь? Он бы многое дал, чтобы узнать это.

— Нет, не можешь!

— Увидим.

Эйфория, какой он не знал прежде, переполняла его.

— Если ты так считаешь.

— Конечно, считаю!

Эблинг боролся с искушением спросить, о чем, собственно, речь. Он обнаружил, что может говорить что угодно, пока не задает вопросов, но люди сразу начинают что-то подозревать, как только он пытается что-то узнать. Вчера женщина, хриплый голос которой особенно нравился ему, так прямо и сказала, что он не Ральф, — и только из-за того, что он спросил, где именно в Андалусии они были в то лето три года назад. Он, наверное, так никогда ничего и не узнает об этом человеке. Однажды он остановился перед афишей нового фильма с Ральфом Таннером и на пару головокружительных секунд представил себе, что у него, возможно, номер телефона этого знаменитого актера, что именно с его друзьями, коллегами и любовницами он говорит уже неделю. Почему бы и нет: голоса у него с Таннером похожи. Он покачал головой и, криво усмехнувшись, пошел дальше. Все равно долго это продолжаться не может. Он не строил иллюзий, рано или поздно ошибку исправят, и телефон замолчит.

— Ах, это опять ты. Я не смог прийти в «Пантагрюэль». Она снова здесь.

—Катя? Ты имеешь в виду… ты снова с Катей?

Эблинг кивнул и записал имя на листке бумаги. Он предполагал, что женщину, с которой он сейчас говорил, зовут Карла, но у него было слишком мало косвенных доказательств, чтобы осмелиться так назвать ее. К сожалению, никто теперь не говорит своего имени, когда звонит по телефону: номера высвечиваются на экране, и все исходят из того, что другой человек знает, кто ему звонит, перед тем, как взять трубку.

— Этого я тебе не прощу.

— Мне очень жаль.

— Вздор. Ничуть тебе не жаль.

— Ну да, — Эблинг улыбнулся и прислонился к боковой стенке икейского шкафа.

— Может, и нет. Катя удивительная.

Она покричала немного. Она ругалась и угрожала, а потом еще и расплакалась. Но ведь эту путаницу в конце концов устроил Ральф, у Эблинга не было причин испытывать угрызения совести. Сердце у него колотилось, пока он слушал ее. Никогда еще не приближался он так близко к душе волнующейся женщины.

— Возьми себя в руки! — резко сказал он. — Ничего бы не вышло, ты же отлично понимаешь!

После того как она положила трубку, он еще постоял с чувством легкого головокружения, прислушиваясь к тишине, словно откуда-то еще могли донестись рыдания Карлы.

Столкнувшись на кухне с Эльке, он остановился в удивлении. На мгновение ему показалось, что она из другой жизни или из сна, не имеющего никакого отношения к реальной жизни. И в эту ночь он прижал ее к себе, и она, колеблясь, опять уступила, и в это время он представлял себе Карлу, беспомощную от страсти. На следующий день, оставшись дома один, он впервые перезвонил по одному из номеров:

— Это я. Хотел только узнать, все ли в порядке.

— Кто говорит? — спросил мужской голос.

— Ральф!

— Какой Ральф? Эблинг быстро прервал звонок, потом попробовал другой номер.

— Ральф, боже мой! Я вчера пытался тебе… Я сделал… Я…

— Спокойно, — сказал Эблинг, разочарованный, что это была не женщина.

— Что такое?

— Я так больше не могу.

— Тогда перестань.

— Нет никакого выхода.

— Всегда есть, — Эблинг зевнул.

— Ральф, ты что, хочешь мне сказать, что я должен сделать выводы? Что я должен пойти до конца?

Эблинг переключал телевизионные каналы. Но ему не везло — казалось, везде показывают одни только концерты народной музыки и столяров, обрабатывающих деревянные плашки, да повторяют сериалы восьмидесятых годов — унылая послеобеденная программа. Как он вообще может это смотреть, почему он дома, а не на работе? Он не знал. Может быть, чтобы он просто забыл пойти туда?

— Я проглочу всю пачку!

— Давай, вперед, — Эблинг потянулся за книгой, лежавшей на столе.

«Путь Я к себе» Мигеля Ауристоса Бланкоса. На обложке солнечный диск. Это была книга Эльке. Эблинг брезгливо отложил ее.

— Тебе всегда все достается, Ральф. Ты получаешь все. Ты понятия не имеешь, что значит всегда быть вторым. Всегда одним из многих, всегда третьего сорта. Ты не знаешь!

— Так и есть.

— Я вправду это сделаю! Эблинг отключил телефон — на случай, если этот жалкий человек ему перезвонит. Этой ночью ему снились зайцы. Они были большие, смотреть на них было не смешно, они появлялись из лесной чащи и были похожи скорее на грязных оборванцев, чем на славных зайчиков из мультфильма, и смотрели на него светящимися глазами. В чащобе у него за спиной раздался треск, он вздрогнул, и его движение нарушило все, действительность распалась, и он услышал, как Эльке говорит, что это невыносимо, как можно так громко дышать, когда же у нее наконец будет своя спальня.