— Мы увидимся в следующем месяце? — спросил какой-то мужчина. — Ты ведь будешь на фестивале в Локарно? Без тебя они не потянут при таких условиях, а, Ральф?

— Наверное, буду там, — сказал Эблинг. — Уж мне этот Ломан. Можно было ожидать. Ты говорил с ребятами из «Дегетель»?

— Еще нет.

— Однако пора бы! Локарно нам может очень помочь, как Венеция три года назад, — человек рассмеялся. — А еще что? Клара?

— Да-да, — сказал Эблинг. — Ах ты, старая свинья, — сказал человек.

— Это невероятно.

— Я тоже так считаю, — сказал Эблинг.

— Ты что, простудился? Голос у тебя странный.

— Мне нужно… кое-что сделать. Я перезвоню.

— Ну ладно. Совсем не меняешься, да?

Мужчина положил трубку. Эблинг прислонился к стене и потер лоб. Ему потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя: это была столовая, вокруг него товарищи по работе ели шницели. Мимо проходил с подносом Роглер.

— Привет, Эблинг, — сказал Роглер. — Все путем?

— Ну конечно, — Эблинг отключил телефон.

Всю вторую половину дня он был рассеян. Сегодня его просто не интересовал вопрос, какая часть компьютера неисправна и как возникли дефекты, описанные торговцами в их загадочных сообщениях о поломках: клиент говорит, нажимал на кнопку «ресет», чт. выключить о. дисплея, но изображение ноль. Вот значит как оно бывает, когда у тебя есть то, чего ждешь с радостью.

Он откладывал этот момент. Телефон был выключен, пока Эблинг ехал домой, выключен, пока он покупал в супермаркете огурцы, и во время ужина с Эльке и двумя детьми, наступавшими друг другу под столом на ноги, он тихо лежал в кармане, но Эблинг не мог перестать думать о нем. Потом он спустился в подвал. Там пахло сыростью, в одном углу громоздились ящики из-под пива, в другом стол и временно разобранный шкаф из ИКЕИ. Эблинг включил телефон. Два сообщения. Он хотел было послушать, но тут телефон в руке начал вибрировать: кто-то звонил.

— Да?

— Ральф.

— Да?

— Что такое? — она засмеялась. — Ты что, со мной играешь?

— Никогда бы не стал.

— Жалко! Рука у него задрожала: —Ты права. Вообще-то я бы… с тобой с удовольствием…

— Да? — …поиграл. — Когда? Эблинг оглянулся. Этот подвал он знал как свои пять пальцев. Каждую вещь он принес сюда сам. — Завтра. Ты скажешь, когда и где. Я буду там.

— Ты серьезно? — Догадайся. Он услышал, что она глубоко вздохнула.

— В «Пантагрюэле». В девять. Ты заказываешь столик.

— Будет сделано.

— Ты понимаешь, что это безрассудно?

— Кого это волнует? — сказал Эблинг.

Она рассмеялась и положила трубку.

В эту ночь он впервые за долгое время снова прикоснулся к жене. Поначалу она была озадачена, потом спросила, что с ним и не выпил ли он, потом уступила. Продолжалось это недолго, и пока он чувствовал ее под собой, ему казалось, что они делают что-то неприличное. Она похлопала его по плечу: ей нечем дышать. Он извинился, но прошло еще несколько минут, прежде чем он отпустил ее и откатился в сторону. Эльке зажгла свет, посмотрела на него с упреком и удалилась в ванную. Конечно, он не пошел в «Пантагрюэль». Целый день он держал телефон выключенным, а в девять вечера сидел с сыном перед телевизором и смотрел футбольный матч второй лиги. Он ощущал электрическое покалывание, ему казалось, будто его двойник, его представитель в другой вселенной, как раз сейчас входит в дорогой ресторан, встречается с высокой красивой женщиной, которая внимательно вслушивается в его слова, смеется, когда он произносит что-то остроумное, и чья рука время от времени словно случайно касается его руки.

В перерыве матча он спустился в подвал и включил телефон. Никаких сообщений. Он подождал. Никто не звонил. Только через полчаса он снова выключил телефон и пошел спать; он не мог больше делать вид, что его интересует футбол.

Заснуть не получалось, сразу после полуночи он встал и побрел, босиком и в майке, обратно в подвал. Включил телефон. Четыре сообщения. Прежде чем он успел их прослушать, кто-то позвонил.

— Ральф, — сказал мужчина. — Извини, что я так поздно… Но это очень важно! Мальзахер настаивает, чтобы вы встретились послезавтра. Весь проект зашатался! Моргенхайм тоже там будет. Ты ведь понимаешь, что поставлено на карту!

— Мне плевать! — сказал Эблинг.

— Ты спятил?

— Утрясется как-нибудь.

— Ты вправду сумасшедший!

— Моргенхайм блефует, — сказал Эблинг. — Храбрости тебе не занимать!

— Да, — сказал Эблинг, — это так. Только он собрался прослушать сообщения, как телефон снова зазвонил.

— Тебе не стоило так поступать! — голос у нее был хриплый и сдавленный.

— Если бы ты знала, — сказал Эблинг. — У меня был ужасный день.

— Не лги. — Зачем мне врать?

— Это ведь из-за нее! У вас… все опять… закрутилось? Эблинг молчал.

— Сознайся хотя бы!

— Не дури!

Он спрашивал себя, какую женщину из тех, голоса которых он знал, она имеет в виду. Ему хотелось бы побольше знать о жизни Ральфа; в конце концов в какой-то степени она стала и его жизнью. Что Ральфу нравилось, чем он жил? Почему одни получают все, а другие мало; кому-то удается очень многое, а другим ничего, и это не связано ни с какими заслугами?

— Извини, — тихо произнесла она. — С тобой часто бывает… трудно.

— Я знаю.

— Но ты… ты ведь не такой, как другие.