Шрифт:
Настасья Кириловна. Очень он слаб?
Никита. Ничего-с!
Настасья Кириловна. А бледен этак и худ?
Никита. И этого ничего нет!
Настасья Кириловна. Ударов с ним не бывало ли? Нынче все больше удары поражают.
Никита. Какие удары?.. Так вот только робки они очень и сумнительны.
Настасья Кириловна. Ты этого не говори, Никитушка! Эти параличи прескрытная болезнь: вначале их и заметить трудно, а тут вдруг одним разом и покончит… сделал ли он по именью-то своему распоряженье? Ведь бездетный, Никитушка, сам согласись. Вот хоть бы взять с тебя: дал ли он тебе вольную-то? Обеспечил ли тебя?
Никита (стыдливо). Нет-с, не давал…
Настасья Кириловна. Стало быть, он ничего этакого о духовной не думал, завещания еще никакого не писал?
Никита. А бог их знает… Со мной не станет об том говорить.
Настасья Кириловна. Конечно, конечно, Никитушка! Я только так спросила, потому что неровен час… эти вещи всегда нужно делать заблаговременно, а особливо при слабом здоровье… Ваничка, не хочешь ли, друг мой, чаю? Тридцать верст ведь проехали… Угости, Никитушка, чайком, да и хлебца белого вели подать: есть что-то хочется.
Никита. Сию минуту-с! (Уходит.)
Явление V
Настасья Кириловна и Ваничка.
Ваничка. Мы здесь долго, маменька, просидим? Мне к Надежде Ивановне хочется.
Настасья Кириловна. Ах ты, дурачок, дурачок этакой! Балую я тебя очень: не то бы мне с тобой надобно делать. Какой еще ты жених.
Ваничка. Вот вы, маменька, и на попятный двор – это уж подло… У ней сто душ-с. Я вам денег за это дам; мне жениться на ней очень хочется. Она добрая-с: все со мной заигрывает.
Настасья Кириловна. Не пойдет она, мне кажется, за тебя, Ваничка! Конечно бы, недурно, да молод ты еще очень.
Ваничка. Нет, маменька, ничего, пойдет! Я ей одну штучку скажу, так пойдет.
Настасья Кириловна. Ах, боже мой, боже мой! Молодо-зелено. Но только, друг мой, погодим еще; здесь еще нам надобно побыть, здесь-то нам большая польза может быть!.. Посмотри-ко, комната-то, какая отличная!.. Вещи-то все какие богатые… Поди-ко сюда, погляди: какое пальто бесподобное. Вот бы тебе такое; я думаю, чай, впору будет.
Ваничка (рассматривая пальто). Да-с, маменька, пальто важное; пуговицы, должно быть, московские, здесь этаких совсем нет.
Настасья Кириловна. У него все московское, – страшный ведь богач! Надень-ка, примеряй, друг мой!
Ваничка надевает и охорашивается.
Ах, как прелестно на тебе сидит… бесподобно! Ну, погоди, друг мой, мы у него как-нибудь его выханжим.
Ваничка (смеясь). Не даст, маменька, жалко будет.
Настасья Кириловна. Ай нет, не говори; он предобрейший и преродственный всегда был, а теперь и подавно: куда ему беречь. Говорят, не сегодня, а завтра ляжет в могилу. (Таинственным полушепотом.) Я даже думаю о духовной его попросить: не сделает ли он духовной на наше семейство.
Ваничка (еще более смеясь). Ой, маменька, какие, я вижу, вы ловкие. Недаром папенька говорит, что вам бы на бедность ходить сбирать: вы бы у мертвого выпросили.
Настасья Кириловна. Что же такое? Это не воровство какое-нибудь: женщина не мужчина, чем ей промышлять для семейства? А папеньке твоему уж обыкновенно: чем бы-нибудь только да обидеть меня! (Подходя к столу.) Ах, здесь-то, здесь-то, Ваничка, посмотри: какие прелести. (Берет папиросницу.) Это что еще такое? Бумажник, что ли?
Ваничка. Нет, маменька, это папиросница. Вот бы это мне нужна штука!
Настасья Кириловна. Возьми!
Ваничка (сомневаясь). Ай нет, стыдно!
Настасья Кириловна. Ничего, возьми, право, возьми, я ему сама после скажу. Из кармана-то у тебя совестно уж будет взять. (Сует ему папиросницу в карман.)
Ваничка. Ну, маменька, смотрите, как он рассердится да браниться начнет.
Настасья Кириловна. Вот пустяки: этакой благородный человек рассердится! Еще очень будет рад, что по-родственному без церемонии позаимствовались.