— Какой бар?

— «Марс».

— Дальше!

— Я на такси…

Девяткин думал.

Допрос был о среде, о вечере. Он убил в среду утром. Стало быть, труп, который в чехле, найден тёплым? Закопанный же труп Лены или труп Кати в шкафу были бы к концу дня остывшими. Час «свежего» убийства установить просто. Следователь сказал: «свеженькая»… Здесь — не Лена! Девяткин вздохнул и выпрямился, как мог. Радость хлынула — он понял, что, если б нашли его близких, следователь давил бы жёстче.

Но, может, впрямь его хитро ловят и, пряча козырной факт, на него сваливают «висяки»? Мол, раз отрицал очевидное, так же будет лгать и в сомнительных случаях. Настораживало одно: если близких его не нашли, а следователь блефует, почему его бьют? Почему выволокли из дома, как пса? Так могли поступать с виновным, только с виновным…

Масла в огонь подливала гибель девушки, которую он подвозил. Если б не это, плюс вероятность, что Лену с Катей таят, как козырной ход, он сам повёл бы атаку, требуя адвоката. И всё же радовало, что в чехле не жена.

— После «Марса» вы сели в такси и… высадились гулять? Туман, а? Гуляется хорошо — с целями? Женщине рот зажал — и кайф. Туман, не надо даже в лесок волочь… Было, Пётр Игнатьевич? Где вы встретились? Что потом? Вы с ней до? после?

— К чёрту! — крикнул Девяткин, сопротивляясь тому, как упорно его топят.

Он думал: сказать ли о салоне? Кастальская многое вытрясла из него и многое предвидела — и могла всё открыть. Милиция к ней приедет. Вопрос: расскажет она им то, что чувствует, и поверят ли они ей? Но всё-таки салон — алиби. То, что он проторчал в салоне и даже там дрался, — алиби.

— Я был в салоне «Гнозис», — сказал он. — Малый Васильевский, три. Там вывеска. Гадалка. Кастальская Римма Павловна. Был у неё долго… А из Москвы уехал в одиннадцать. На такси. Номер не помню. О чем сожалею. Впредь буду запоминать приметы и номера автобусов… Виктор Игнатьевич, — поднял он голову, — если вы ей заплатите, она так увидит, что вы повесите на меня все российские убийства и, может быть, европейские. Она Фрейда знает.

Следователь шагнул к нему, чтоб ударить. Но он продолжал смотреть с усмешкой. Откуда-то взялась лёгкость — видимо, оттого, что в чехле не Лена или Катя, а кто-то чужой. Оттого, что поражение не состоялось, а он временно победил.

— Требую адвоката, — повторил он.

— Не рыпайся. — Следователь прошёл за стол и вынул лист. Девяткина опять охватил страх. Такой же лист, как оставила Лена. — Знаешь, что тут написано? Тут не Фрейд. Тут — за что таких сук, как ты, мочат…

— Требую адвоката, — твердил он.

— Понасмотрелись Америки, где про этих про адвокатов… — Следователь повёл плечом, поправляя ремни кобуры, и начал: — Тут заявление от гражданки Неёловой Александры Павловны. Ты её изнасиловал. К вам применили меру пресечения в виде задержания до выяснения обстоятельств. Словил? Адвоката по-прежнему звать? Будем колоться? Чистосердечное признание является смягчающим обстоятельством. В зоне будешь, бля, петухом.

— Бред, — твердил Девяткин потерявшим вдруг звучность голосом. — Я не знаю такую… Не знаю!

— Думаешь, ты один такой? Все врут, — следователь хмыкнул, — сперва… Понял, что я тебя здесь не просто так, а по факту, который пахнет серьёзнейшим уголовным делом? Как всё завязалось? Гибнет шлюха, ты её только что подвозил. Мы вызываем вас, вы открещиваетесь, ни при чём. Отпускаем. Вдруг этот труп, — кивнул он на стол, — и заява от пострадавшей. Не на меня, не на Сидорова — на вас…. Проблемное совпадение. Ещё в прошлый раз, Пётр Игнатьевич, стоило бы вас забрать в кутузку. Промашка… Сейчас бы и заявления не было, и убитой. Вам показать её?

Он мотнул головой.

— У вас доказательств нет. На этой… Неёловой… нет моих отпечатков… спермы нет.

— Нет. Потому что… — Следователь закурил. — …Пишет, что… Зачитать? Вы её, Пётр Игнатьевич, «в извращённой форме». Женщина в туалет сходила, рот сполоснула — и нет следов. Постирала одежду, чтобы отмыться. Думаете, будет с вашим дерьмом ходить? Я б вам руки не подал, не то что… Не любите вы, гад, женщин… Поправлюсь: любите, да не так… Адвокаты таких, как вы, защищать не рвутся! Женский вопрос — особенный. Вижу реакцию вашей жены, с ней тоже придётся общаться, как ни прискорбно. Дело серьёзное. Надо вызвать…

— Фото у вас есть? Истицы? — спросил Девяткин.

— Это другой расклад… — оживился следователь. — Опишете пострадавшую — следствие факт учтёт.

— Описываю. Лет тридцать, без макияжа, лошадиная внешность; может быть, бархатные штаны… Если и не штаны, то что-нибудь выходящее из ряда вон, что-нибудь простоватое, как у парня…

— Точно. — Следователь смотрел на фото. — Вы поумнели, будем работать. Вы мне напишете всё, как было. И вы пойдёте, Пётр Игнатьевич, в КПЗ с лёгким сердцем думать над жизнью.