Еще бы — сам Сент-Арно обещает им победу и славу. Ведь он еще вчера «…накануне Альминского сражения, отдавая приказ по французской армии, между прочим говорил, что офицеры не должны упускать случая к поднятию нравственного духа своих подчиненных, вступая в прямые и частые с ними сношения, напоминая им всё величие их звания, всю справедливость того дела, которое приходится им защищать, возбуждая в них самолюбие, указывая на присутствие союзных войск, взоры которых устремлены на них, наконец, вызывая у них воспоминание о чести и славе, принадлежащих французским знаменам».{288}

В день сражения, обращаясь к солдатам, маршал обратил внимание, что противник, встречи с которым они искали уже пять месяцев, теперь перед ними и должен увидеть императорских орлов армии, на которую смотрит империя, стоящая на пике воинской славы своей истории: «…сейчас вы надежда Франции, а через несколько дней станете ее гордостью».{289} 

Ну и, конечно, не обошлось без нескольких слов о противнике. Французы понимали, что сражаться им придется не с дилетантами. Им противостояла одна из сильнейших армий мира, солдаты которой исторически отличались упорством, храбростью, дисциплиной, а офицеры вполне соответствовали им.{290} Для большинства солдат Российской императорской армии дистанция между понятиями жить и умереть была столь пугающе незначительном, что все бывшие ее противники, помня это, не рисковали ее сокращать искусственно.

Но, как и русские солдаты, французские, надеясь на славу, все-таки помнили о смерти. Многие подходили к дивизионным священникам, молились, прося защиты у Отца небесного, как-будто он мог один сжалиться над детьми своими неразумными, вопреки его воле собиравшимися истреблять друг друга.

К 6–6.30 часам 2-я дивизия колоннами батальонов покинула лагерь и двинулась к Альме. Бригада бригадного генерала Буа двинулась вдоль берега. Бригадный генерал Отамар вел свои батальоны ближе к Альматамаку, но не отрываясь от Буа, с которым шли Боске и офицеры штаба. С бригадами выдвигалась приданная дивизии артиллерия: 2-я батарея 12-го артиллерийского полка (капитан Рбино-Марки) и 4-я батарея 13-го артиллерийского полка (капитан Фьев).{291} Начальник дивизионной артиллерии опытный полковник Барраль ни на шаг не отходил от Боске. Оба понимали, что день будет тяжелым.

Легкие на подъем турки следовали в отдалении в батальонных колоннах. Два их батальона оставались в тылу, составляя резерв 2-й дивизии. Солдаты сквозь туман отчетливо слышали лязг цепей, доносившийся с моря. Это поднимал якоря флот.

6 часов утра

Только что мы нарисовали, как кому-то может показаться, красивую картину армии, готовящейся исполнить то, к чему она сутью своей предназначена — к бою.

Хотя всё высокое имеет свое земное основание. С одной стороны, волнующее и возвышенное зрелище, с другой — банальная суета, наполненная прозой повседневной работы. Но это касалось только половины союзного контингента. Совсем рядом, в английском лагере, не было слышно никаких команд и не было заметно никакого движения. Там раздавался дружный храп усталых мужчин — союзники спали.

К назначенному времени, когда дивизия Боске уже двигалась, в лагере британцев не было никаких признаков готовности к действиям. Часовые стрелки подошли к 7 часам, но ничего не менялось — союзники, утомленные прошедшим днем, продолжали спать.

Французские солдаты «…не могли понять постоянных отсрочек, оттянувших выступление центра армии до одиннадцати часов. Их дурное настроение, когда они с оружием в руках были свидетелями битвы, выражалось в замечаниях, подобных тем, что приписывают старым служакам первой империи». Досада усугублялась тем, что уже было около семи часов утра, почти вся французская армия или двигалась, или находилась в полной готовности к движению, а «…англичане кажутся еще погруженными в сон; их колонны прибыли с опозданием, многие смогли подтянуться лишь под покровом ночи. Кроме того, их солдаты еще не завтракали».{292}

Всех просто возмущало, что в очередной раз приходится ждать «господ англичан»,{293} которые никогда и никуда не успевали. В воздухе запахло бедой. Раздражавшая французов с момента высадки британская медлительность начала достигать своего пика.{294} Одновременно восходила в зенит злость союзников. Все откровенно сомневались, что имеют дело с «наилучшей армией, когда-либо покидавшей британские берега».{295}

Прошел час. Боске по-прежнему шел вдоль моря, а британцы, которые должны были начинать действия, когда французы завяжут сражение на высотах южного берега, не шевелились. Видевший в этот момент Боске лейтенант 2-го полка алжирских стрелков Пьер Мартин вспоминал, что дивизионный генерал был на грани истерики: вот-вот мог рассеяться утренний туман, который надежно укрывал от русских глаз действия бригад его дивизии.{296}

Сами англичане не очень любили вспоминать о своем опоздании к назначенному времени. Историограф 79-го горского полка капитан Роберт Джемсон, например, утверждает, что в 6 утра 20 сентября с первыми лучами солнца полк был уже готов к бою.{297}

Похоже, британцам было на все это наплевать, ведь Англия всё равно надеется, что каждый из них исполнит свой долг…

8 часов утра

Адъютант маршала принес Боске приказ остановить дивизию, что и было исполнено. Чтобы не терять время даром, Боске, остановив марш, проехал вдоль Альмы к морю. Его сопровождали адъютанты (капитаны Шарль Фей [33] и Тома), командир саперов полковник Дюма, инженерный подполковник Герен и начальник артиллерии дивизии полковник Барраль. Неподалеку от устья они встретили шлюпку с корвета «Роланд», которой командовал военно-морской офицер, производивший промеры глубин, необходимые кораблям для определения позиций артиллерийского обстрела Альминских высот. Офицер сказал Боске, что он не только изучил устье Альмы, но и пешком дошел почти до ближайшей деревни (он говорил об Альматамаке, но в это верится с трудом) и нигде не встретил русских за исключением нескольких казаков, прятавшихся за домами. {298}