«Не угоди листок прямо в сумку, — думает он, — я бы напрочь забыл о палинки. А ведь добрый глоток только на пользу, и у трубки сейчас совсем другой вкус…»

Старик поворачивает голову и внимательно разглядывает гигантский Тополь.

Вон на том суку висел тогда удавленник. Когда, бишь, это случилось — в девятьсот пятом, что ли? Скорее всего, да. А похоронен он под Бузиною, потому как старый Кирай тогда распорядился: — Человек сам на себя руки наложил, вот и похороните его здесь, не на кладбище. А не то все село сбежится, да и без властей не обойдешься. Нагрянут поп да жандарм, да судья с нотариусом… И пускай отара после то место затопчет, а ваше дело — держать язык за зубами.

Теперь Бузина зашептала громче, ведь тот человек покоится меж ее корней, хотя его давно уже человеком и не назовешь: корни потрудились над человеческими останками, дав жизнь дереву, цветам, плодам, нежному аромату и шелесту густой кроны.

— Да, он здесь, он здесь, — шелестит Бузина, — а сейчас, когда ты о нем подумал, я снова вижу его перед собой в тот момент, когда он еще был человеком. Но теперь ему не о чем тосковать и убиваться… А иногда мне видятся и другие люди, о которых и вовсе никто не знает.

— Шш-ш-ш, — предостерегающе колыхнулся Тополь, — этому человеку нет дела до твоих тайн.

— Он все равно не поймет… — шепчет в ответ Бузина.

— Поймет не поймет, а только его не касается. И не забывай, что он — здешний, ему и без того многое может быть известно.

— Видишь?..

И оба дерева умолкли, ибо старик сейчас смотрел именно на то место, где когда-то был погребен неизвестный самоубийца. Не оказалось у него при себе ничегошеньки — ни сумы, ни денег. В кармане, правда, обнаружили кусок черствого хлеба, кинули его собакам, но те к хлебу даже не притронулись.

И больше о несчастном путнике не заходило речи. Но и то верно, что после никто не искал его.

«Откуда он тут взялся?» — раздумывает старый чабан, однако солнышко так уютно пригревает, что его клонит в сон. Наверное, надо бы уйти в тень, но он не уходит. Каждой косточкой своей он ощущает это пронизывающее тепло, а звучащее вокруг монотонное пчелиное жужжание кажется далеким-далеким, как рассветная песнь в давно минувшую пору.

Старик смотрит на укоротившиеся тени, и ему приходит мысль, что надо бы податься к дому. Но он мотает головой, как бы отгоняя эту мысль.

Если уж вышел за околицу, то нечего взад-вперед без толку бегать…

Тут старик вдруг задумывается: а зачем, собственно, он пришел сюда? И почему именно сегодня?

«Прямо места себе не находил, — думает он, — как дитё непоседливое. Наверное, видно было, что мне не сидится, не иначе, из-за того и оговорила меня внучка… Ну да ладно, не обязан я ни перед кем ответ держать… А время-то к полудню идет…»

Кругом глубокая тишина.

Позади колодца шагах в пятидесяти-шестидесяти появляется какая-то женщина, по-видимому, прикидывая про себя: кем бы мог быть этот седовласый старик, одеждой своей напоминающий чабана? И старик спиной ощущает на себе чей-то взгляд. Вот он слышит и шаги, но не оборачивается: все равно, мол, придет.

Женщина подходит к колодцу и останавливается.

— Добрый день, дядя Матэ!

— Это ты, Юлишка? Хорошо, что пришла. А то я как раз поджидал тут свою разлюбезную…

Женщина подсаживается к старику и ласково кладет ему на плечо руку.

— Вдовые мы оба, дядя Матэ… Что, вышли малость проветриться?

— Оно самое. Давненько я тут не бывал, и вдруг так сюда потянуло, что силком не удержишь. А ты, дочка, куда путь держишь?

— Сегодня хочу к тетке Бёже наведаться, дело у меня к ней. А завтра на кладбище надобно. Михайлов день, у отца покойника именины…

Оба молча, в тишине, смотрят себе под ноги. Глаза старика устремлены в такую беспредельную даль, какой и не сыщешь на этой грешной земле; глаза женщины заволокло туманом, и она ничего не видит перед собой. По обширному, покрытому жухлой травой пастбищу пробегает ветер, врывается в кроны двух старых деревьев и гулко перебирает гибкие ветви — точно на арфе играет.

Михайлов день!.. Осенний праздник, день, когда с пастухами заключали договор на год вперед… Как же он мог об этом забыть? Давние мытарства, огорчения… магарыч, новая отара, новые поля, новые заботы… Все давно прошло и теперь не причиняет боли… Неужто и впрямь время погребает под собою все радости и горести человека?

— Михайлов день, точно, — кивает старик, — стало быть, я его почувствовал, но никак не мог понять, что это со мной творится…

Ветер теперь уже разыгрался не на шутку. Сгреб в охапку сухие листья из-под деревьев и кружа подбросил их кверху, а старый Тополь шумно прокричал что-то, заглушая голос старика.

— Если не очень торопишься, и я бы пошел с тобой, но прежде надо бы кое о чем потолковать…

— Мне не к спеху, дядя Матэ… Переночую у тетки Бёже, поутру цветочков насобираю, а там и на кладбище. Хочу перед отцом повиниться, что с каменным крестом придется повременить. Нам хочется поставить какой покраше, вот и Бёже от себя деньжонок прибавит…