– Вся сила каната – в пряди! – кивнул ему мастер. – Если пальцы вытянут прядь достаточно длинную, без узелков, разрывов, сгибов конопляных волокон, утолщений – то и нить из таких прядей получится тонкая и очень прочная. Ну, потом из нитей вьют каболку, из каболки – малый шнур, – линь, затем большой шнур, – аксель, и – уже сам канат. Он может быть и немного тоньше обычного, но, если пряди тянули чистые, длинные, а это возможно только с хорошим настроением, которое даёт совместное пение, – то такой канат вдвое прочнее чем те, которые плетут на мануфактурах полуголодные, усталые, злые работники.

– А вы, значит, не полуголодные и не злые? – уточнил Барт.

– Юноша, – сказал ему мастер. – Я дам гинею, если ты найдёшь во всём «Шервуде» хотя бы одного голодного или злого.

Мы все рассмеялись.

– Не будем отвлекать, – сказал я и повёл гостей дальше.

Прошли на второй этаж надстройки над каретным цейхгаузом. Здесь, в просторном и светлом бывшем цеху по изготовлению стрел, желтели свежеокрашенные столы. За одним из них сидел наскоро кивнувший нам Брюс и что-то гнул из отполированной до блеска проволоки.

– Здесь – рукодельная мастерская, – сказал я, – а это – Брюс, командор этого помещения.

– Он – командор? – изумлённо спросил один из портовых. – Да он же даже младше меня!

– В «Шервуде» не смотрят на возраст. Если ты что-то умеешь делать хорошо – то ты имеешь такие уважение и награду, какие есть не у всякого взрослого. Вы Дэйла помните?

– Как не помнить!

– Ему всего шестнадцать. А он уже работает управляющим всего имения. Вот ту машину, которая внизу режет брёвна на доски – он купил в Лондоне, нанял мастера, привёз, установил – в одиночку. Триста фунтов таскал с собой по городу, триста фунтов!

– Это сила, – переглянулись портовые.

– А вот здесь – самая волшебная мастерская, – сказал я, подойдя к следующему помещению на втором этаже каретного цейхгауза.

И, осторожно постучав, приоткрыл дверь.

– Входите, да! – послышался радостный голос. – Одну секунду, закончу гранчик…

Рядом с мастером за столом сидел Шышок. Кивнув пришедшим, он продолжил точить медный брусок маленьким трёхгранным напильником.

И через полминуты гранильщик поднял голову и широко улыбнулся.

– О, детишки!

Но детишки не ответили на искренне-радостное приветствие. Во все глазёнки они смотрели на небывалое чудо – разложенные по щитам на стене золотые украшения. Блеск самоцветов кричал и метался.

– Это… золото?

– О, безспорно. А вот смотрите, что сделал недавно мой ученик.

Гранильщик кивнул на Шышка и взял со стола длинную золотую цепочку.

– Сам сделал, без единого моего прикосновения. Да, небезупречно, и придётся переплавлять – но сам!

– Сила! – сказал маленький гость и, шагнув к Шышку, неуверенно проговорил:

– Ну ты это… Прости…

– Пустяки, – вспыхнул улыбкой маленький кривоносый Шышок. – Вот меня однажды в костоломке держали…

И тут за дверью раздался звонкий стук каблуков. Вошёл Гювайзен, громко сказал:

– Прошу прощений у уважаемый публика. Сейтшас мы идём иметь новый урок. Софсем новый наука, химий. И я котоф покасать чьюдо.

Разумеется, все поспешил за ним, и портовые мальчишки, и Барт с Милинией, а я немного задержался. Наклонился к гранильщику и спросил:

– Можно ли изготовить новый золотой знак, втайне от всех и быстро? Только рубинами выложить не ступени, а сердце с крылышками? Хочу вручить двоим добрым людям.

Гранильщик кивнул и, взглянув на Шышка, сказал:

– Сегодня же начнём пилить рубины.

Кивнув в ответ, я поспешил за удаляющейся компанией.

На каменном плацу, очевидно, уже заинтригованные влекущим обещанием Штокса, стояли все наши. И девочки, и женщины «Шервуда», И Ламюэль с Фальконом, и Чарли, и Робертсон, и Носатый, и Готлиб с Дэйлом, и Генри, и Ксанфия.

– Чьюдо! – громогласно объявил Гювайзен. – Пыстро мне сапирайт дроф, веток, тряпка, соломка. Путет костьёр!

– И в чём «чьюдо»? – вполголоса буркнул Чарли.

Штокс услышал и, обернувшись к нему, сообщил:

– Оконь сажгу исдалека, пустыми руками.

Мы все недоверчиво переглянулись. Добровольные помощники принялись азартно носить слому, щепки, поленья. В центре плаца разложили из дерева небольшой шалашик, встали плотным кольцом. Штокс тщательно смял клубок соломы, угнездил его под щепками. Поправил пару поленьев. Отошёл. Сел на корточки, стал делать в сторону шалашика плавные пассы и что-то загадочно бормотать.

Секунды текли, и ничего не происходило. Кто-то переступил с ноги на ногу нетерпеливо, кто-то с явным сомнением переглянулся. Штокс, на мой взгляд – дурачась, пришепётывал и подвывал.