— Украли Ваську. За выкуп. Чеченцы. Гады…

— И что?

— А то! Знаешь, сколько запросили? Семь миллионов! Долларов — не рублей! Я сначала не поверил. Ну, круто же очень! Как считаешь?

— Без меры, — кивнув, согласился Пашков.

— Вот и я так посчитал. Ну, прислали мне… Фотку видел? Плохо, что говорить. Вот такое дело. Думал, поторгуемся, а пока…

Большаков не договорил. Что за «пока», понятно — есть люди, которые поработают и найдут брата. Но вдруг, разом, он почувствовал, что не хочет, нет у него сил, чтобы выплескивать свое дерьмо на этого парня. На всю жизнь, наверное, Пашков останется для него мальчишкой. Когда он сам заканчивал школу, Васька был в первом классе и Виталик с ним. Пацанва, шелупонь. Васька был, конечно, балбес. Лыжи, спорт всякий, бокс. Вечно рожа взъерошенная, волосы слипшиеся, потные. А этот… Очкарик, маменькин-папенькин сынок. Почему они и корешились-то. Васька у него постоянно списывал, но зато на переменах или там на улице прикрывал. Вроде как «крышей» был. А такое не забывается. Этот, понятно, в писаки вышел. Ну а что ему, хлюпику, еще было делать? Не с кулаками же на ларьки идти! Ни кулаков и ни хрена такого. Да и с талантом так себе. Бог много не дал. А Васька при деле. При деньгах. И вообще. Но все же общались. И вот пришел сегодня. Без гонора. Но и без унизительной жалости. Без соплей.

Во многом Иван Николаевич сделал свою карьеру благодаря тому, что умел чувствовать людей и делать из этого соответствующие выводы. С кем поделиться, кого ободрать, кому пообещать, кого на работу взять, с кем можно рассчитаться подарком, кому поулыбаться, перед кем прогнуться. Жизнь такая! И он в нее вписался. Так он сам считал до последнего времени. Многие так считают до сих пор.

Пашков же, бывший дружок его младшего брата, говорил без гонора и спрашивал без бабского садо-мазохистского интереса. По-мужски спрашивал. И при этом не хотел влезать в душу, не пристраивался к деньгам и не подлаживался. Ему можно было ответить честно. Ну хоть кому-то, в конце концов, надо!

Большаков налил себе рюмку и поднял ее.

— Аслан это, сука. Точно он.

— Кто такой Аслан?

— Ну сказал же — сука. С меня и так имеет… — Большаков опрокинул рюмку в рот и поморщился.

— Крыша твоя, да?

— Что бы ты понимал?! — Большаков взял кусочек белого куриного мяса и в три приема его прожевал. — У меня этих «крыш» как грязи. Можно сказать, партнер. Ну так… — Он сник, наклоняясь над тарелкой. — От всяких быков прикрывает. И вообще! — вдруг взорвался хозяин. — Бычара он, сука. Чех поганый! С меня брал, берет и брать собирается! А бабки — я знаю! — домой переправляет. Масхадову, и не знаю там кому еще! Мало ему! Все мало! Решил на Ваське заработать! На крови, урод! На его, на нашей крови! Ты понял? Меня доит и еще с молоком вместе захотел крови надоить!

— Точно знаешь?

— Я? Да ты чего? У меня на АТС все схвачено! Кто звонил, откуда и все такое. Хочешь пленку покажу? Там голос его… Мамуд, Махмед… Не помню. Это он мне звонил. Семь миллионов требовал. А я их рожу ему, да?

— А не было, что ли?

— Да было! Было! Но за десять дней мне таких бабок не собрать! Хоть ты тресни!

— Успокойся. Чего зря кричать?

— Зря?! — зло зашипел Большаков. — Ты правильно говоришь. Зря. Только не могу я его за яйца взять. Не могу. Хотя знаю про него… Сейчас!

Большаков сорвался с места и едва не выбежал из комнаты, по дороге чуть не опрокинув столик с резными шахматными фигурками. На этот раз он отсутствовал совсем недолго. Его гость успел только выпить полстакана свежевыжатого апельсинового сока и закурить, как он вернулся с папкой в руках. Вид у Большакова был пьянососредоточенный.

— На, гляди. В книжку тебе. Документальную. Только напиши что-нибудь вроде… Как это? Фамилии в интересах следствия изменены. Или как это у вас пишется? Все наврал и извините?

— Примерно, — примирительно проговорил Пашков, открывая папку.

Здесь были профессионально составленные отчеты о деятельности Аслана Бараева, постоянно проживающего в городе Москве, одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения. Рэкет, транспортировка ценностей за пределы Российской Федерации, говоря проще, контрабанда, торговля оружием. Очень хорошие отчеты. С датами, местами, действующими лицами, но подписанные явно вымышленными именами — Алекс, Строгий, Карабас, Ворон. И все как один изготовлены на лазерном принтере. Ни примет, ни зацепок. То есть доказательствами эти бумаги служить не могут. Но — интересные.

— Можно я их возьму с собой?

— Книжку писать? — Большаков пьяно рассмеялся. — Да забирай! Все равно от этого дерьма никакого проку. Только ты поосторожней. Не хватало мне еще одного…

— Я постараюсь, — серьезно сказал Пашков, кладя папку с бумагами на угол стола и снова закуривая.

— Ты постарайся, Виталь, постарайся. Потому что если Аслан или его дружки прочухают… — Большаков бессильно обмяк. — Слушай, брось ты это дело. Все уже. Ваську не вернуть. А остальное… Хрен с ним, переживем. Я уже переговорил кое с кем.

Дверь в комнату открылась, отчего застоявшийся табачный дым завился спиралью, и вошла жена Большакова.

— Может, вам чайку сделать?

— Чайку? — Большаков тяжело перевел на нее пьяный взгляд. — Можно. Ты как? — запоздало спросил он у гостя.

— С удовольствием.

— А может быть, вы останетесь у нас ночевать? Простыни свежие, а новую зубную щетку я вам дам.

— Ну, писатель? Оставайся. Чего тебе мотаться? Здесь хорошо, тихо. Ну? Утром позавтракаешь и давай, трудись.