Достигнув берега пруда, Захаров остановился, сдвинул на затылок старую кроличью шапку, вытер взмокший, лоб. Прямо перед ним белел в темноте заснеженный провал — яма с обмерзшими неровными краями.

Захаров нагнулся к санкам, раскрыл брезент — там были лом и лопата. Он взял то и другое в охапку, засеменил к раскопу, примерился, прыгнул вниз. Охнул — попал прямо в сугроб. В яме было полно снега.

— Ничего, снежок не вода, легкий снежок. Сухой, — шепнул сам себе Захаров. Закинул голову, посмотрел вверх — темное ночное небо, на его фоне сплелись черные голые сучья, как паутина. И вроде месяц являет свои серебряные рога из-за тучи. — Ничего, ничего, как кому, а нам снежок не помеха, — Захаров взял лопату, ковырнул ею сугроб. — Нам ничего не помещает. Слава тебе господи, утихло все, схлынуло… Убрались все восвояси. Они уехали, мы остались. Сорок лет тут живем, кой-что знаем-понимаем. — Он копал уже рьяно, с усилием, расшвыривая снег. — А то как же? Так все и бросить? Столько жертв, столько крови пролито… И все зря? А мы поглядим, проверим, зря ли… А то и сами не ищут, и нам воспрещают… Михала Платоновича Волкова вон тогда в воры записали, опозорили — воруешь, мол, тайком… А у кого воруешь? Чье оно все тут? — он топнул валенком. — Ничего, ничего, ещё поглядим, проверим: В старину-то люди тоже умные были, чай, не врали… Надо только за такие дела умеючи браться, не бросать на полдороге. Ну, — он широко перекрестился, — бог свидетель, не из алчности, не по стяжательству стараюсь, а просто…

Он конфузливо вздохнул, покачал головой и, взяв в руки лом, тюкнул им в смерзшуюся землю. Начал с азартом кладоискателя долбить, добираясь до скрытой снегом и льдом кирпичной кладки.

Стук лома разбудил ворон, дремавших в гнездах на верхушках старых лип. Вороны завозились, закаркали… Все давным-давно знакомо. Сколько помнили себя птицы, люди вечно, во все времена что-то искали в старом парке. А что они искали и зачем им это нужно — воронам было непонятно.