– Не советские, а…

– Да ладно. Прошу тебя. Ведь все мы смертны…

– А я особенно. – Мишкин засмеялся. Потом замолчал. Леша тоже молчал, не зная, что говорить дальше. Не больно обычная ситуация для интеллигента, воспитанного советским временем. Наконец Леша произнес:

– Тем более. Хотя лишь Господь знает, кто больше… кто раньше смертен…

– «Раньше смертен». Своеобразно…

– Так поговоришь с батюшкой? Ты же любишь поговорить с интеллигентными людьми. А этот вид интеллигентности тебе не знаком. Узнаешь про мир наш по-другому.

– Поздненько мне узнавать.

– Ой, Женя! Самое время

– Да не хорони ты меня раньше времени.

– Ну при чем тут это?! Я как раз о жизни, Жень.

– О вечной, – Мишкин горько хмыкнул (вот именно – горько хмыкнул). – Если она вечна – это страшно. Помнить вечно все твои, свои… Особенно если ты врач… Особенно если я хирург… А если полный, вечный конец, тотальное забвение, тогда еще… А как его зовут, батюшку твоего? Молодой?

Больной был сравнительно молод. «Во всяком случае, помирать ему рановато», – подумал Илья, постепенно отходя кишкой с опухолью от окружающих тканей, уже пораженных раком. «Молод-то молод, – продолжал он мысленно дискутировать с самим собой, – а ведь ему столько же лет, что и Мишкину». И, пытаясь чисто убрать опухоль, Илья словно бы сражался с бедой, павшей на коллегу и друга. Но не получалось отделить ее от сосудов, идущих к ногам. «Убрать потом ногу? Многовато. Перенесет ли?» – не так уж и крепок этот мишкинский ровесник. «А ведь у Мишкина тоже прорастали сосуды, только шли не к ногам. А печень не уберешь, особенно с ходу. А ногу?.. Нет – это я уж слишком», – продолжал про себя Илья, но ничем не выдавал свои сомнения. Помогающие тоже молчали, понимая, что оператор на первой руке решает сейчас главное: быть или не быть. Да не себе. Это о себе можно философствовать, а здесь чистая практика. Да чтоб никакой зауми.

– Не получается. Порву сосуд. Не управимся…

– Слушай, Илья, там у шефа сейчас Алексей Наумович. Может, позовешь? Все-таки сосуды…

– Да боюсь, Сам притащится. А он после операции, еле дошел до кабинета. Но молчит. Делает лицо.

– А что ему остается?! Давай все-таки пошлем, а?

Илья опасался напрасно: Мишкин лежал под капельницей. Надежная причина отпустить в операционную одного Алексея: не усталость, не слабость. А капельница.

Алексей Наумович через плечо оперирующего склонился над раскрытым животом:

– Да. Да. Отодвинь кишочку кнутри. Теперь приподними. Ага… Нет, Илюша, надо намыться, так не пойму. Подожди.

Мылся и переодевался Алексей в хорошем, ускоренном темпе. Хотя ни кровотечения, ни иного пожара не было – больной стабилен… Но всегда ощущение пожара, когда тебя ждут, а тело уже раскрыто.

– В принципе можно убрать, резецировать сосуд…

– Но у нас нет сосудистых протезов.

– А тут протез и нельзя; кишку же открываете. А протез инородное тело – инфицируется. Тут его вену надо брать. Откройте ноги. Покажите. Хорошие вены. Варикоза нет?

– Все нормально.

– А инструменты, атравматика?..

– Инструменты сейчас… Девочки, сосудистая сетка стерильна? А нитки у шефа в кабинете заначены.

Все им удалось. И кишку с опухолью убрали, и артерию заменили, и ногу сохранили.

– Все. Спасибо, Алексей Наумович. Дальше сами. Спасибо еще раз.

– Разумеется, сами. Илья, не торопись – я Женю сам сейчас отвезу. Ты потом подойдешь?

– Естественно. Я еще ампулки должен захватить.

– А мы и захватим.

Илья засмеялся:

– Вы что?! Это целая драматургия – оформить и взять их. Даже не хочу посвящать Евгения Львовича в эту дурацкую процедуру. Вы ж его знаете: он тогда постесняется лишний раз укольчик попросить.

– Вряд ли. Он уже настолько привык к обезболиванию, что стесняться у него не хватит ни сил, ни воли. Ну, в общем, как знаешь. А мы поехали. Ладно?

– До встречи. Еще раз спасибо, Алексей Наумович.

– Постойте. Дайте, хоть взглянуть на больного. Что мужчина-то я понял. Молодой. Сколько лет-то?

– Как шефу.

– Хм. Угу. Пошел я.

А это уже через пару деньков.

– Всё. Порядок. Илья, а зашьете сами, – Мишкин отошел от стола, сбросил перчатки в тазик и сел, прислонившись к стенке. – По-моему, ничего получилось, а? Главное, анастомоз красиво гляделся. Люблю, когда красиво, – значит, и заживать будет хорошо. Да, Илья? Зашьете?

– Да вы что, Евгений Львович! Как всегда. Идите, идите. Мы дошьем.

Мишкин сидел, вытянув свои длинные ноги и перегородив проход между хирургами у стола и окошком предоперационной. Сестры, вынужденные пройти от тазика ли с использованными инструментами, от головы ли больного и вообще по любой нужде к передаточному окошку, либо обходили вокруг стола, либо перескакивали через его «шлагбаумы», но никто не просил шефа передвинуться или подобрать ноги. Все видели: Евгений Львович устал. Он делал вид, что все о’кей, однако, если б это было так, давно бы уже заметил, что мешает. Все привыкли к его деликатности – и сам бы ноги подобрал, да никто бы ему раньше и не постеснялся сказать. А сейчас все прыгали через его ноги, а он, похоже, и не замечал. Похоже?! Как раз на него-то и не похоже. Непохоже было и молчание, вызванное этой ситуацией. Не слышно было гомона и пустого трепа, обычного после удачной операции.

Игорь, наблюдавший эту картину из предоперационной (с недавних пор, когда Мишкин оперировал, кто-нибудь из его ребят стоял на стреме и наблюдал издали), подошел к шефу:

– Пойдем в кабинет, Евгений Львович. Они дошьют. Все ж хорошо.

– Дошьют. Дошьют. Дай только передохнуть. Тяжело становится, Игорек. – Последние слова он сказал чуть слышно, только для Игоря.

– Ну и пошли. Капельницу поставим.

– Илья!..

– Да угомонитесь вы, Евгений Львович! Идите, идите. Дошьем. Не сегодня родился.