Снова хрипло смеюсь, плевать на боль.

— Ты не переубедишь меня. Я убью тебя снова, если придётся. Всё равно откажусь. Ненавижу.

— О, да! Теперь ты знаешь, что такое ненависть. Я вижу в твоем сердце ее следы. Словно опухоль, она расползается по всему твоему естеству, заполняя собой разум. Сергей, милый мой Сергей… знай, чтобы ни случилось, ты будешь жить. Ты заслужил эту боль, а я маленькую радость. Я отпущу тебя только тогда, когда сполна наслажусь твоей агонией.

— Ты не сможешь, — так хочется кричать. Так не выносимо слушать этот голос, — ты бессилен, я убил тебя. Тебя нет — это безумие, болезнь. Я сошёл с ума. Тебя нет… нет… нет…

Как же мне холодно.

Он отвечает искренней улыбкой.

— Конечно, Сергей, я уже давно умер. Мое тело бросили в грязную яму и забросали землей. То же самое сделают и с тобой после смерти. Мы ведь так похожи. Да, Сергей, я мертв!

Эрик счастлив. Он кричит эту фразу чистым звонким голосом.

— Я мертв! А ты жив, безумен и сгниешь здесь. Ты прав, меня нет. Я лишь плод твоего больного воображения. Воплощение твоих кошмаров и ошибок. Это ты сам говоришь с собой. Ты сам себя ненавидишь. Ты счастлив, что гниешь заживо. И будешь наслаждаться своей агонией до конца. Ты сошел с ума, но это не отменяет боли…

…В сознание меня привела вспышка резкой боли в боку. Надсмотрщик сдержал обещание и вернулся в тот момент, когда я был в обмороке. А что как не хороший удар лучше всего приводит в чувство?

— Вставай, падаль! — рыкнул он, встряхивая меня.

Потом мне надели наручники, блокирующие магию, и вытолкнули в коридор. Тут волей — неволей пришлось открыть глаза, хорошо, что мой провожатый шел позади, ощутимо тыкая меня в спину палкой каждый раз, когда я спотыкался или сбивался с шага. Моя новая камера находилась на четыре этажа выше прежней. Тут было намного холоднее, на лестничных пролётах отсутствовали целые куски стен. Верхние этажи тюрьмы утопали в свинцовых тяжёлых облаках, покрывающих такое прекрасно и недоступное небо.

В детстве я думал, что на облаках живут ангелы. И они смотрят на наши земные дела с такой невообразимой высоты, что проблемы кажутся глупыми, мелочными. Наверное, про меня забыли, или мой хранитель отрёкся от меня, может, он просто такой же неудачник, как и я.

Из раздумий меня вывел еще один удар в спину.

Если отсюда спрыгнуть, можно успеть, не только насладиться полётом и вспомнить всю свою жизнь, но и состариться.

Вот и тюремный коридор.

Вместо решёток камеры были закрыты прочными дверями с мощными засовами и петлями, изрядно объеденными ржой. За бурым мхом практически не видно каменной кладки, а разряженный воздух, кажется, разъедал лёгкие. А ещё тут не было стражи. Надсмотрщик, покряхтев, открыл дверь и резким движением втолкнул меня в камеру.

— Приятно провести время! — раздалось мне в след и дверь, мерзко скрипнув, захлопнулась.

Привыкать к темноте глазам не пришлось. В противоположной от двери стене было сделано забранное решёткой ассиметричное окно. Также камера была намного просторней предыдущей. А ещё место тут было для трёх человек. Два моих соседа с интересом рассматривали новичка, не вставая с кровати, на которой они… перекидывались в карты?

— И кто это к нам пожаловал? — растягивая слова, мне навстречу поднялся мужчина. И я с ужасом понял, что два моих новых соседа это Дрир и Масиб: прислужники Эрика — они были моими мучителями, когда я попал в плен к темному мастеру. В свою очередь они поняли, кто я.

— Забери меня Бездна! Как я давно об этом мечтал!

Похоже, надсмотрщику показалось забавным — бросить бывшего спасителя к слугам мастера. Или "сверху" поступил приказ, вычеркнуть имя спасителя из списка живых. Второе было более логично. Если враг не умирает самостоятельно, несмотря на организованные условия, ему помогают в этом благом деле.

Дальше я запомнил события плохо. Точнее, не запомнил совсем. Кажется, меня били. Мучительно долго. С наслаждением ломая каждый палец и выкручивая суставы. Возможно, я даже кричал или хрипел, проигрывая своей боли…

А очнулся уже в другой камере. И ничего не болело, точнее, я просто не чувствовал собственного тела. Рядом сидел пожилой мужчина. Морщины вспарывали его лицо, словно шрамы. В выцветших глазах была усталость.

— Очнулся? Зря, — спокойно констатировал он.

— Почему? — еле разлепив губы с засохшей коркой крови, прохрипел в ответ.

Мужчина покачал головой и отвернулся к окну.

— Ты нежилец. А через полчаса перестанет действовать обезболивающее. Лучше быстрая смерть, чем долгая агония.

Как выяснилось, у меня было сломано больше половины костей, задето легкое, отбиты почки и внутреннее кровоизлияние. Про такие мелочи, как сотрясение мозга и многочисленные ушибы можно вообще промолчать. Человеку выжить нереально. Но Эрик оказался прав: моя агония растянулась. Видимо, некая сила решила не отпускать меня, и по истечению получаса я не умер от болевого шока. Нет, я вовсе не мечтал о смерти, как обычно пишут в героических романах, но и не стремился задержаться на этом свете любой ценой. Мне было все равно. Поверьте, когда вас рвет собственной кровью, желания мыслить просто не остается.